Проза

– Коля! Коля, давай пушку сюда! Все выглядит волшебным и смятенным, как во сне, но мы понимаем, даже не понимаем, а чувствуем всем своим существом, что после всего, что было, и вопреки тому, что было, возвращается жизнь – жизнь и свобода.

Почему наши горы окутаны пеленою тумана, который закрывает людям горизонт и с малых лет отравляет страхом души детей? Потому что нет любви и товарищества между единокровными и единоязычными братьями. Почему над нашими городами и селами постоянно, точно проклятая туча, стоит атмосфера страха и недоверия,…

Вечер следующего дня стал для меня событием. Впервые в жизни я увидел настоящую библиотеку, и мне словно открылась моя будущая судьба. У Макса было много книг на немецком языке, кое-какие французские и итальянские книги, принадлежавшие его матери. Он показывал их мне спокойно, и его невозмутимость вызывала…

У начала всех троп и дорог, в основе самой мысли о них стоит глубоко и навечно вбитая тропа, по которой я впервые начал свободно ходить. Это было в Вышеграде, на твердых, извилистых, словно изглоданных дорогах, где все сухо и горестно, где нет красоты, нет радости, нет надежды на радость, нет права…

Первым, кто увидел танцовщицу, заговорил о ней и больше всех учинил глупостей и безумств, был Чоркан. [1] Сын цыганки и солдата-анатолийца, горемыка бастард был возчиком, слугой и, можно сказать, шутом для всего местечка. На свадьбах и в праздники он обряжался в зеленые и красные лохмотья, надевал…

Из всего, что воздвигает и строит человек, повинуясь жизненному инстинкту, на мой взгляд, нет ничего лучше и ценнее мостов. Они важнее, чем дома, священнее, чем храмы, – ибо они общие. Они принадлежат всем и каждому, одинаково относятся ко всем, полезные, воздвигнутые всегда осмысленно, там, где в них…

Это – жук Рабиновича. Рабинович его открыл. Дрожа от счастья, с какой-то детской радостью Рабинович смотрит, как жук Рабиновича ползёт вверх по длинному склону изогнутого капустного листа. Рабинович поправляет очки и мысленно пишет диссертацию. А потом будет книга: «Жук Рабиновича», автор Рабинович.…

Эли Бар-Яалом Переведи меня Высокие договаривающиеся стороны уселись по оба конца стола, а между ними неприметной тенью примостился переводчик. Все молчали. Первым начал Он. — Я тебя люблю. Её передёрнуло, но переводчик сделал Ей знак и сказал: — Он говорит: «У меня есть терпение, я готов слушать…

Не больше минуты дает другу, чтобы осмыслить ужас сказанного, и добавляет: – И эльфов… нету эльфов. Прислонившись к ограде порта, стоит, исходя плачем, и его прекрасные золотые волосы треплет теплый ветер.

Руки Сассаля в шерсти, ноги Сассаля в шерсти, грудь Сассаля в шерсти, голова Сассаля в бурой, мохнатой шерсти, он весь шерстяной и мохнатый. Ступни у него широкие, пальцы длинные, от них получаются хорошие следы. Сассаль умеет уходить быстро и оставляет людям свои следы на память. Люди не похожи на…

Была такая песенка, вот как она начиналась: «а-а-а, румба негра! Румба негра, мы все поём!» Вот как она продолжалась: «а-а-а, румба негра! Румба негра, мы все поё-о-ом!» Вот как она заканчивалась: не заканчивалась она вовсе. Мы могли стоять часами, глядеть друг на друга и петь: «а-а-а, румба негра! Румба…

В большой комнате в маленьком доме, в красивом городе в сердце огромной пустыни, спит Виолетта Тажар Дажан де Нажан. Она спит на правом боку, положив голову на левую руку, левую руку – на правую руку, а правую руку – на мягкую подушку, набитую куриными перьями. Не ночь спит и не две безмятежно спит,…

– Да, я хорошенькая! – Женя взяла бокал, выпила и… внутри у нее все вспыхнуло и загорелось адским пламенем, из глаз прозрачными бусинами посыпались слезы, дыхание остановилось. Бармен спокойно ждал, чтоб Женя очухалась. – Ну как? – спросил он, когда Женя начала приходить в себя. – Я вас избавил от…

При моей первой встрече с ним в Ялте произошло между нами нечто подобное тому, что бывало тогда только в романтические годы молодости Герцена, Тургенева, когда люди могли проводить целые ночи в разговорах о прекрасном, вечном, о высоком искусстве. Впоследствии, до его последнего отъезда в Америку, встречались…

Скорее всего парень оказался неплохим психологом. Потому что в самый последний момент он извлек пиццу из сумки и помахал ею перед моим носом. – Ну что, увозить? – ехидно поинтересовался негодяй. Запах сыра и колбаски сделал свое дело. – Нет, – промямлила я. Так, переплатив 80 рублей, я стала…

– Наряд! – громко скомандовал поручик. – Ружья в изготовку! В преступника-бунтовщика, изменника царю, вере и отечеству, це-е-льсь! Солдаты послушно подняли ружья, навели на жертву. – Палачи! Сатрапы! Душители свободы! – гневно воскликнул приговоренный и тряхнул благородной головой. Один из солдат…

– Пойдем, познакомишься с Анной. Пока отыскивали именинницу, Оля рассказывала: – Она одеждой занимается, успешная тетка. Смотри, какой день рождения себе закатила. Ста-а-арая моя подруга. – И сколько ей лет примерно? – Да ты с ума сошел, ее не вздумай спросить. Взрослая уже, постарше меня. Наверное,…

Уж сколько лет миновало, а я все помню то сложное чувство. Не понравилась? Не захотел, не смог? Подцепил заразу какую-то? Тогда я на своей шкуре почувствовала, что такое «когнитивный диссонанс» – явные признаки мужского интереса, как я его себе представляю, присутствуют, а вот поди ж ты! Тина открыла…

Гера поздоровался, но ответа не получил. Вместо приветствия генерал молча указал ему на кресло и некоторое время продолжал изучать справку, составленную, судя по верхнему грифу документа, в ведомстве, профиль деятельности которого носил деликатный характер и касался внешних интересов государства. Наконец…

В одном глухом и отдаленном от городов месте была большая гора, поросшая дремучим лесом. У подошвы горы текла река, и тут стояло селение, где жили зажиточные рыболовы и хлебопашцы. От этого селенья шла через лес дорожка в другую деревню, а на этой дорожке в стороне на полянке стояла избушка, в которой…