Земля Нод
Шрифт:
— Ты его знаешь, что ли? — паренек зло сощурился и скрестил руки на груди.
— Потом, потом объясню… Уходи.
Кажется, она вытолкала бы парня из арки, если бы могла. Андрей наблюдал за перепалкой школьников с ироничной ухмылкой, так и не сдвинувшись с места. Давно уже ему не давали его шестнадцать лет. Он и сам, порой, глядя на себя в зеркало, не мог вспомнить, сколько ему было тогда. Возраст его тела стирался, будто стал какой-то условностью. Седых волос не прибавилось, морщин — тоже. Но мальчишкой, как этот Верин дружок, он уже не казался.
Наконец, Вера спровадила своего друга, который, сжав кулаки и раздраженно сопя, все же ушел. Она встала перед Андреем,
— Вы… вы сердитесь? Вы не расскажете тете Нине?
— Ты не о том волнуешься, Веруня, — он и сам не удержался, чтобы не поправить прядь ее волос. Они были пружинистыми и еще по-детски мягкими. Жаль, обрезала так коротко. — Ты не боялась убить или покалечить этого мальчика?
— Что? — она удивленно захлопала ресницами и снова принялась дергать галстук. — Я не…
— Ты разве не следишь за собой? В минуты испуга, возбуждения или волнения ты можешь перекинуться против своей воли.
Ее лицо снова залил румянец, на ресницах заблестели слезы. Даже сейчас, с распухшим носом и покрасневшими глазами, она была хороша собой — благо, общим с Татьяной у нее был только женский пол. Ефрем бы был рад увидеть, что его дочь выросла красавицей, но ума ей пока недоставало.
— Не говорите тете… — прошептала она.
— Дурочка, — он сказал это почти ласково. — Пойдем, я отведу тебя домой.
Уже у подъезда Вера сказала:
— А… Анд… Дядя Андрей… — она смутилась еще больше и покраснела.
— Просто Андрей, — перебил он ее, лукаво усмехаясь. — Если тебе так больше нравится. В конце концов, ты уже почти моя ровесница. Глупо звучит, когда ты зовешь меня «дядей».
Она неуверенно улыбнулась. Андрей добавил:
— Да, твой отец тоже не понимал таких шуток. Для него и я, и Мария, — он ощутил, как в груди что-то екнуло. — И я, и Мария… Мы были эдакими существами без возраста. Жаль, недосуг было спросить у кого-нибудь, кроме него, какими мы кажемся со стороны.
Пожалуй, его разговорчивость удивила Веру. Он редко разговаривал с ней о чем либо, кроме ее нехитрых школьных забот, которые ему и особо интересны-то не были. Вот Мария любила слушать и о ее делах, и о Ваниных… А уж о чем-либо мистическом, что касалось мира молохов и волков, он всегда держал рот на замке, даже когда дети расспрашивали. Того, что они успели узнать от родителей, пока было достаточно.
— Вы насовсем вернулись? — она будто поняла этот сигнал. Будто прорвалась давно сдерживаемая запруда. — Вы решили… проблему тети Наташи? Теперь все будет по-другому, да? Мы сможем снова приходить в гости? Вы сможете мне все рассказать? Обо мне, о папе?.. Я столько ждала. Я уже не могу…
— Шшш, — Андрей положил ладонь ей на плечо, чтобы успокоить, но Вера быстро сбросила его руку.
— Ответьте же! Я уже не ребенок. Я оканчиваю школу в этом году. Мне уже шестнадцать скоро… Если вы не поэтому пришли… То зачем?
— Я искал сестру.
Ноги быстро несли его ночными коридорами. Он не любил городской транспорт. Стоячий запах людских тел нередко становился просто невыносим. Машину же он так и не научился водить, в отличие от Марии и Винцентия. Когда Андрею было нужно, они могли подвезти его. Они или таксисты. В остальное время он предпочитал передвигаться пешком.
Андрей любил московские ночи и вечера. Светлые, почти как днем, улицы полнились людьми до самого позднего часа. Стук сердец, запах свежей крови, гул голосов, музыка из окон, огни фонарей, витрин и растяжек над дорогами — он впитывал в себя все
это, будто паразит, становясь больше и сильнее. Больше московских он любил только питерские. Долгие зимние и летние белые ночи, когда солнце опускалось за горизонт, но небо оставалось светлым. Пусть они были короткими, но тогда они жили совсем как люди. Но в Ленинград (пора привыкать к этому названию) они бы теперь ни за что не вернулись. Не тогда, когда Мария жила памятью о том мальчишке Матвее.Войдя в прихожую своего дома, он окинул быстрым взглядом стоявшую у шкафчика с одеждой обувь. Не появились ли знакомые коричневые полусапожки? Но там стояла лишь обувь гостей, будто состязаясь между собой дороговизной и качеством выделки кожи. Но выделялись лишь пары Иеремии — по разбитым правым туфлям.
А вот туфель еще одного нежеланного гостя Андрей не видел уже больше недели. Совет действовал куда быстрее, чем все ожидали. Сработанная «легенда», документы, одежда и маршрут вскоре лежали перед Хью. Несколько дней подготовки — и Андрей уже провожал его (теперь уже Симона Ионеску) на поезд. Ему предстояло добраться до Румынии, а оттуда — в Варшаву. Подложные документы были подготовлены, люди на протяжении всех союзных республик предупреждены. В Бухаресте же его должны были встретить смертные агенты Совета.
Андрей не вполне понимал, к чему было делать этот крюк через Москву, но «Совету виднее». Он вполне понимал только то, что действия Совета были сумбурны и поспешны, что операция Ордена застала всех Девятерых врасплох настолько, насколько это было возможно. Ждать и собирать информацию — было их лучшим планом на данный момент.
Не без раздражения Андрей думал о том, что беда была еще и в смерти Брновича и назначении куратором их региона этой восторженной итальянской дуры. Вряд ли она имела хоть какой-то опыт в таких делах. Фактически, Девять сейчас были Семью. Как Андрей успел навести справки через Бобби, большинство из них только и могло, что языками чесать. Он не собирался мириться с происходящим, но пока не вполне решил, что делать. Возможно, Орден и не осмелится нападать, да и киевская шайка Дмитрия вряд ли так легко им дастся, но… Андрей не мог понять всей картины, и это ужасно раздражало. Он не был хорошим стратегом, скорее наоборот. В политику он влез совсем недавно, и то — лишь грубой силой. А вот Безликий… Безликому он проигрывал во всех смыслах.
В гостиной не горел верхний свет. Лампа в углу заливала теплом мягкие складки задернутых штор, красно-коричневые диваны, оставляла шелковые полоски бликов на крышке рояля. Из-под пальцев Иеремии лилась тревожная музыка. Лист, «Танец смерти». Странно, что Андрей сразу не услышал — хромой убийца перевалил уже за середину. Он терпеть не мог Листа. Иеремия исполнял его просто блестяще, поэтому он проникся еще большим отвращением.
Еще более отвратительны были пальцы, порхавшие по клавишам с невероятной ловкостью. Длинные, бледные, кривые, будто когда-то кем-то сломанные. Еще пара минут Листа, и Андрей бы с удовольствием переломал их снова.
Хромой убийца с равнодушием воспринял его появление. Лишь косо посмотрел из-под светлой челки, не отрываясь от игры. А возможно, и не смотрел даже, а лишь случайно повернул голову.
Даллеса Андрей заметил не сразу. Непривычно съежившись на диване, он нервно раскладывал пасьянс на журнальном столике. Холеные руки с отполированными ногтями (не в пример рукам Иеремии, похожим на раздавленных белых пауков) дрожали, лоб покрывала розоватая испарина.
— В чем дело? — зло спросил он вместо приветствия. Уилл вздрогнул, живо напомнив ему о Винцентии. Со стороны рояля донесся едва слышный смешок. Музыка стихла.