Зарево
Шрифт:
Со Степаном оказалось сложнее. В семнадцатом этот белобрысый долговязый мужик отлично проявил себя, рубя беляков, как грибы на лужайке. Но, опять же, как посмотреть: в семнадцатом щелкал белую сволочь, а в двадцать первом обрюхатил поповскую дочку. Так что, была бы голова, а пуля всегда найдется.
Кто сказал, что ночью рождаются светлые мысли? Ночь порождает тьму. Непроницаемую, липкую, холодную...
С мужиками Артемий собрался опять в непроглядную темень, опять глушили самогон и на чем свет костерили врагов народа. Решили действовать слаженно, скоро и без шума.
– А хорошо было, помнишь? Нет, не
– шептала Варвара, прижавшись к мужнину теплому плечу.
– Глупая, - крепче стиснул жену Степан.
– У меня эта ночь всю жизнь вот тут, - положил он ладонь на сердце.
– И даже когда ты... это... ну сердилась, что ли, я верил, не со зла, что любишь ты меня. Ведь любишь? спросил, заглядывая в глаза.
– Степка-Степка, - Варя всхлипнула, - проходит жизнь, бежит - не остановишь. Вернуть бы все, все сначала бы... Не-ет... Сначала никак. Теперь уж как есть. Пусть будет как есть. А ты и не спрашивай, люблю ли. Всегда любила. Вот только справиться с думами своими не могла. Думы, они, не спрашивая, приходят и за сердце хватают. А отпустить никак не хотят. Нет, нет, нет. Все. Покончено. А ведь и правда, дура я несчастная, - Варвара притянула голову мужа к себе, прижала губы к его глазам, щекам, нашла своими губами его губы и затихла, счастливая.
Рассвет еще не зачался. Тишина окутала маленькую спальню, в которой слышалось лишь шуршание тараканов, да шорох мышей за прорвавшимися обоями. Где-то там, в комнате сына, кукушка робко кукукнула пару раз, и хлопнула дверца в крохотном домишке, надежно упрятав свою жилицу.
Стук раздался откуда-то издалека. Сначала слабый, потом все сильнее и сильнее.
– Отец, стучат, вроде, - спросонья крикнул из своей комнаты Костя.
– Ну да, стучат, - испуганно открыв глаза, толкнула Варвара мужа в бок.
– Слышь, Степ?
– А? Чего?
– не понял Степан.
– Чего говоришь?
– Стучали, говорю. К нам, что ли?
– Хозяева-а!- раздался прямо под окном чей-то знакомый голос.
– Черт бы вас побрал! Открывайте, мать вашу, свои пришли.
– Господи, Артемий никак, - перекрестилась Варвара.
– Чего это принесло его в экую полночь? Аль беда стряслась? Погоди ты, нехристь, не тарабань, сейчас откроем, - прокричала она
Артемий еще раз нетерпеливо стукнул в окно, потом слышно было, как он, матерясь и переговариваясь с кем-то, зачавкал раскисшим снегом по направлению к крыльцу.
– Степушка, неспокойно мне. Зачем Артемий пожаловал, непонятно. Небывало, чтобы он по ночам к нам шастал.
Сердце Варвары заныло. Уж не тот ли случай в переулке, возле дома Артемия, подтолкнул его на какое-то недоброе дело? Степану она тогда ничего не сказала, неловко говорить было. Теперь жалела.
– Я открою, лежи - погладил Степан жену.
– Ну, чего ты так всполошилась. Мало ли чего могло случиться. Лежи. Я сейчас.
Степан подтянул кальсоны, путаясь в рукавах, накинул рубаху, сутулясь и покашливая, пошлепал в сени. Беспокойство жены передалось и ему. В самом деле, чего это не спится Артемию. Ладно, к чему зря волноваться, разберемся. Он чиркнул спичкой в темных пахнущих мышами сенях, слабо осветив массивные двери и чертыхаясь,
загремел засовом.– Ты что, Степка, как баба, возишься, - нервничал по ту сторону Артемий.
– Ты бы поживей, на ветру-то зябко стоять.
– Обождешь, - буркнул Степан, продолжая возиться с засовом.
Артемий с Кирей и Митяем были изрядно навеселе. От них разило водкой, луком и еще черте чем. Взгляд Артемия был тяжел, на скулах бегали желваки, весь вид его был какой-то взъерошенно-пугающий.
– Здорово, Степка, не заморозил, чуть, - протянул он руку.
– Чего не здоровкаешься, - глянул исподлобья на Степана, - или гостям не рад?
– А чему радоваться, ты бы на часы посмотрел - ночь глухая.
– Ну что ночь, ночь - скука прочь. Мы гулять хотим! Да-а, неприветлив ты.... Ладно, короче, оборвал сам себя Артемий.
– Накрывай на стол, разговор есть.
Варваре становилось все тревожней. Она поднялась, быстро набросила на плечи потертую старую шаль и выглянула в сени:
– Степа, случилось чего?
– Иди ложись, Варя, нормально все. Артемию погутарить приспичило, сердито косясь в сторону нежданных гостей, успокоил Степан.
Артемий вел себя по-хозяйски: вынул из котомки, подвешенной на гвоздь подальше от мышей, краюху ржаного хлеба, открыл шкаф, прихватив оттуда пяток яиц, огляделся по сторонам, отыскивая взглядом, чем бы еще поживиться, и только после тщательно осмотра кивнул мужикам, чтобы располагались. Достав из кармана бутылку первачка, Артемий тяжело опустился на табурет.
– Давай, выпьем, что ли, сначала, - то ли спросил, то ли приказал он.
Разговор не клеился. Мужики занюхивали хлебом выпитое, шныряли глазами по сторонам и угрюмо молчали. Одного из них, Кирю, Степан знал - скверный мужик. Сталкиваться близко с ним ему, правда, не приходилось, но от людей слыхал, что много кому тот пакости сделал, и то, что Киря появился у них в доме, сулило, скорее, недоброе.
Молчание в кухне беспокоило Варвару больше, нежели бы там кричали и балагурили. Она сидела на кровати, опустив руки, прислушиваясь к своему сердцу. Говорят, сердце вещим бывает. То, что Артемий пришел неспроста, было ясно, как день. Вот зачем только? Если зло имеет на нее самое, днем пришел бы, разобрался, или так же, в переулке опять когда подкараулил.
Потом на кухне заговорили. Тихо, неразборчиво. Варвара старалась напрячь слух, чтобы уловить хотя бы словечко, но слабый гул сливался в единое бурчание, то поднимаясь на тон выше, то совсем сходя на нет.
Через полчаса прислушиваться было уже ни к чему. Слабое бормотанье переросло в пугающие крики.
– А я говорю, сволочь ты. У меня память цепкая. Ты думаешь, я не помню, как ты кукиш показывал и Сталина клял. Ты, видно, не знаешь, с кем дело имеешь, ты не знаешь, видно, кто я такой и где служу?
– нервно орал Артемий.
– Да, знаю я, знаю. Я просто всегда уверен был, что ты человек стоящий, - слышался голос Степана.
– Вот, спасибо, - заржал Артемий.
– А ты знаешь, что этот стоящий человек дружбу с тобой водил из-за бабы твоей? Чего вылупился? Из-за твоей бабы, говорю! Я ее охмурить хотел, от тебя увести, да, черт бы побрал твою бабу, гордая она больно оказалась. А теперь мне плевать! Слышишь ты, остолоп белобрысый!
– все громче и громче гремел голос Артемия.