Чтение онлайн

Я смотрела на нее в ответ и не понимала вопроса.

— Ах вот даже как, — улыбнулось дымное лицо. — Хорошо. Тогда иначе: в какой момент он начал ошибаться?

Это был понятный вопрос.

…- Рей, сюда.

Я осмотрелась. Икари-сан снова ждал меня. Комната для занятий младшей группы была пуста — маленькие парты, как ящики из-под фруктов, доска в белых разводах. Учитель забыл свой пиджак. Карман был измазан мелом.

— Я изолирую Нагису. Ты больше не должна ему потакать.

— Я поняла.

Он отрезал от меня огромный кусок, я понимала

это, мне было больно, но… Но мне было больно всегда.

— Хорошо, — кивнул Икари-сан. — Нам пора определиться с твоим будущим. «Соул» готов оплатить любое образование.

Слова были легкими, теплыми. Он положил передо мной распечатки: профориентационные карты, пробные тесты, какие-то диски с данными. Последним был вывод экспертной группы врачей — я читала и подписывала такие раз в полгода.

— Что это значит, Икари-сан?

— Это значит, что медикам удалось добиться нулевой динамики.

— Они остановили метастазирование? — спросили голубые глаза.

— Да.

— Эксперимент «Е»?

— Я не знаю.

Мы молчали. Она меня прервала, и мне было немного обидно. Я снова переживала тот день. День, когда я будто бы проснулась. Я очнулась в классе, среди крохотных парт для самых маленьких учеников, многие из которых гарантированно не дожили бы до моих лет.

День, когда я выбрала, кем стать и кем перестать быть.

Аска не дала мне рассказать об этом — она просто все поняла.

— Понятно. Нагиса не принял такого исхода, да?

— Да.

— Попытался восстановить свою власть?

— Не сразу.

Аска помолчала. Скрипела сигарета, скрипело дыхание. Я почти не видела комнату: мне было тепло и легко. А потом начала рассказывать Ленгли. О том, как она пыталась найти записи тех лет. О том, что данные последних дней госпиталя НИИ «Нерв» восстанавливали буквально из угольев. О том, что тех данных ей не хватает.

— Я опрашивала одного выжившего из НИИ. К сожалению, на тот момент его уже десять лет кололи галоперидолом в «Остинсе»…

Аска затянулась и передала сигарету мне. «Не кончается. Как странно», — подумала я. В кислом дыму слышался запах чужой помады.

— Госпиталь стал мифом. Он стал порождать свои смыслы, новые знаковые миры. Веришь, этот бывший доктор утверждал, что болезнь рук директора Икари — из-за тебя. Якобы, ты пыталась его убить.

«Новый знаковый мир» — и очень обидный. На самом деле я пыталась убить себя.

— Рассказывали, что в крыле проекта «Проводник» можно встретить не одну беловолосую девушку. Что туда назначали врачей только за большие деньги или за большую провинность. Мне рассказывали о записях твоих снов — люди седели, блевали, глотали антидепрессанты после сеансов твоего опроса…

Я — у нее в записях.

Мысль была легкой, бесплотной. Я привыкла быть подшивкой в архивах — регулярно обновляемой подшивкой, многотомной.

— … Каору уникален. Он кукловод, идеальный больной. КПД его болезни — вся чертова сотня процентов. Извлекать удовольствие из боли — о, он будет гореть в аду многими ярусами ниже всех извращенцев прошлого… Жалкие любители!

Это была страсть. В ореоле дыма, с блеском в глазах. Она его ненавидела.

— Я подпустила

его к тебе. Первый и последний раз — чтобы посмотреть, что он сделает. Он завалил тебя прямо в прихожей, трахнул, спустил тебе на живот. И потом помылся и пришел ко мне. Знаешь, что спросил этот сучий потрох?

Холод пробирал от этих слов, продувал все в груди.

«Я подпустила его к тебе», — все остальное не важно. Я прослушала окончание речи — я смотрела в пол. Ни легкости, ни слабости не осталось. Накрученная пружина вечной боли, обида — и больше ничего. Я встала и, пошатываясь, пошла в кровать. Позади раскалывалась тишина.

Я лежала лицом к стене и слышала, как шуршит что-то за спиной. В ногах покалывало от пережитого усилия.

Я не знаю, сколько прошло времени. Потом хлопнула дверь.

Я пришла в себя, когда за окном серело. Боль немного унялась, и разводы рисунка на обоях прекратили складываться в лица. Что-то шумело ветвями за окном — дождь, ветер. Наверное. Шуршал компьютер, шуршал компрессор холодильника.

Звуки потеряли остроту.

Во рту было гадко: дым мешался с химией. Я провела пальцами по носу, по щекам, по губам — опухшим, болезненно чувствительным. «В туалет. Потом помыться. И еще раз помыться».

Все было неподдельным. Настоящим.

Я потянулась за тростью и встала. У стола я запнулась, оперлась на поверхность и задела мышь. Кулеры зашуршали громче, и в их шипении послышался шепоток: «рад тебя видеть…» Я прижала ладонь к губам, сглотнула кислый ком. EVA взорвалась болью, и я хотела пройти быстрее, когда вспыхнувший экран выбросил убористую стену текста. Я присмотрелась: ссылки, небрежно скопированные данные — вместе с вставками-маркерами «собственность Event-агентства…». Сценарные планы, списки ролей, обыгранные в школьном духе trick-or-treat… Я листала документ — бездонный, кажется, — и он был самый настоящий.

«Не сердись!: — *, Аска», — прочитала я, когда текст все же закончился.

Я посмотрела в окно. Там шел вполне видимый и, наверное, очень осязаемый мокрый снег. Не понимая себя, я огляделась, подмечая детали. Я обоняла прокисший за ночь запах сигареты, я видела окурок у экрана, старательно скуренный. Я слышала — и видела — как дом окружает ранняя горная зима.

Мне по-прежнему хотелось вымыться. По-прежнему не хотелось смотреть на дверь. Но я ощущала мир и помнила, что через сорок три минуты — звонок. Я не закончу занятие: пойду на медобследование, где придется ответить на неудобные вопросы.

Начинался мой день. С болью, с позывами тошноты.

И со страхом открывать дверь.

— Аянами!

У двери медотсека сидели дети, и на восклицание обернулась не только я. Икари на ходу заталкивал беспорядочно сложенные листы в папку. Он спешил, глядя только на меня. Освещенный коридор выбелил его лицо. Ему нездоровилось, ему было неловко.

— Можно с вами поговорить?

Я встала, опираясь на трость. В очереди зашептались.

Мы отошли к окну, а Икари все мучил свою папку. Я смотрела, как гнутся уголки бумаги, как мало там места полуторачасовым мучениям второклассников. Хотелось забрать у него это и сложить.