Юродивый
Шрифт:
— Ладно. А крестьяне где были?
— Крестьяне? Мужики что ли?
— Да, мужики, — подтвердил я.
— Там, невдалеке стояли, — он задумался и вернулся к тому, что волновало. — Если атаман вор, то какие они будут казаки? Может, они про Панаса и не знали, что он с Сечи сбежал?…
— Мужиков там сколько? Ты, Степа, не отвлекайся, вспоминай.
— Много мужиков и баб много. Так вот Загоруйка Панасу и говорит…
Я понял, что все равно, пока он не расскажет все подробности недавно пережитых событий, ничего токового сказать не сможет. Потому больше
— Тогда Загоруйка, — говорил между тем кашевар, — как выхватит саблю и вскричит…
Пока никаких положительных сдвигов для возвращении из прошлого у меня не было. Правда, среди убитых крестьян, моего знакомого Гривова не оказалось. Казаки порубили стариков и ослабевших детей, которых все равно было не довезти до невольничьего рынка.
— Тут он как махнет саблей, так Панаса надвое от плеча до пояса. Я сам двоих порубить успел, а тут меня как сзади… Ну, дальше ты и сам знаешь…
Из всего длинного рассказа удалось выяснить только то, что атаман убит и теперь у казаков, скорее всего, междувластие. Если даже они успели выбрать нового предводителя, то булаву он держит пока не крепко и беспрекословным авторитетом не пользуется.
— Понятно. Тогда ночью попробуем на них напасть. Ты как, сможешь держаться в седле?
— А ты надо мной еще руками поводишь? Очень после этого в голове проясняется.
— Повожу, — пообещал я, — а пока отдыхать. Поедем в середине ночи, когда они заснут.
— Ишь, ты, а я думал, что ты боязливый. Что же ты тогда вместе со всеми не поехал?
— Не хотел зазря погибать. А кто боязливый, кто нет, время покажет.
Степан тяжело вздохнул, видимо вспомнил товарищей и замолчал. Свою дневную норму слов, он уже явно выговорил. Уже совсем стемнело, только на западе еще светилась узкая розовая полоска. Я распутал лошадей, которых теперь стало невозможно увидеть со стороны, примостился на густой пахнущей сеном и летом траве и попытался уснуть.
Разбудила меня лесная ночная птица. Ночь была в самом разгаре, в просветах между облаками сияли звезды. Я тронул за плечо кашевара, и он тотчас привстал.
— Скоро выступать, — сказал я. — Как твоя голова?
— Трещит, — невнятно пробормотал он, — будь она неладна.
— Сейчас попробую тебе помочь, — пообещал я, вставая и разминая затекшее, занемевшее на ночной прохладе тело.
Времени было около двух часов и до начала «операции возмездия» оставался примерно час. Напасть на казаков я рассчитывал под утро, когда у людей самый крепкий сон. Прогнозировать, что из этого получиться было невозможно.
Времени на лечение Степана ушло немного, так что мы успели еще подкрепиться вяленным мясом и азиатским сыром из переметной сумы кочевника. Потом оседлали лошадей и поехали в сторону казачьего лагеря. Я рассчитывал, что они, проискав нас почти целый день, на ночь глядя, никуда не поехали и остались на старом месте. Иначе вся моя задумка летела к черту.
Соблюдая осторожность, то есть шагом, мы преодолели полтора километра пустоши. Когда впереди
стал, виден отсвет костров, остановились. Дальше предстояло идти пешком. Я еще не доверял своей новой лошади, и чтобы она не сбежала, связал ее поводьями с жеребцом Степана.— Ну, что с Богом? — спросил меня кашевар и перекрестился.
— С Богом, — ответил я. — Значит, действуем, как договорились. Если что не так, сразу же назад. В сечу не ввязывайся, теперь они никуда от нас не денутся.
План у меня был простой: миновать или обезвредить караульных, если таковые окажутся, освободить крестьян и с их помощью разделаться с казаками. План был, оставалась сущая малость — претворить его в жизнь.
Мы пошли в направлении казачьей стоянки. Пока кругом было тихо, и никакие караульные нас не останавливали. На это я, собственно, и рассчитывал, кому может придти в голову, что дичь вдруг сама начнет охотиться.
Мы близко подошли к костру вокруг, которого спало несколько человек. Бодрствовал только один, следил за огнем и в тот момент, когда мы к ним подрались, подбрасывал хворост.
Увидев нас, он повернул голову и слепо прищурился, пытаясь по темным силуэтам понять, кого принесла нелегкая. Не узнал и спросил:
— Никак ты, Трофим?
— Я, — ответил кашевар, наклонился, запрокинул ему голову и одним движением перерезал горло. Дежурный попытался вскрикнуть, но воздух вместе с кровью только запузырился в широкой страшной даже в тусклых отблесках костра ране.
О таком мы со Степаном не договаривались, но возразить мне было нечего: суровое, безжалостное время; и пришлось отвернуться, что бы не видеть страшную агонию несчастного. Степан, между тем, оттолкнул тело убитого и позвал:
— Пошли скорее.
Кругом, как и прежде, было спокойно. На земле в разных позах спали казаки. Я пошел дальше, осторожно обходя тела. Полкан шел за мной, как говорится, след в след. Вдруг из темноты выступил очень большой человек. Он увидел нас, остановился, не доходя нескольких шагов, и неожиданно закричала:
— Казаки, ко мне, татары!
Как будто ожидали, с земли вскочило сразу несколько человек. Я понял, почему кричит здоровый, и сорвал с себя лисью шапку. Однако было поздно. В меня сразу вцепилось несколько рук. Пришлось отбиваться саблей, полосуя не глядя. Хватка ослабела, я вырвался и бросился бежать, спотыкаясь на неровной почве. Сзади продолжали кричать, причем еще пронзительнее и тревожнее. Я решил, что в плен попал кашевар и кинулся назад, рассчитывая хоть как-то ему помочь, но тут же столкнулся с самим Степаном.
— Туда! — приказал он и потащил меня за собой.
Мы миновали казачий стан и только тогда остановились. Вопли и проклятия возле костра не смолкали, делались еще громче.
— Не знаешь, где Полкан? — спросил я запорожца.
— Там был, — махнул он рукой.
— Волки, волки! — будто в подтверждении его слов, закричал издалека высокий юношеский голос. — Спасайся, кто может!
— Вот и Полкан объявился, — сказал я, вглядываясь в темень, — как бы чего с ним не случилось!