Я – прИступник
Шрифт:
– Пику?
– Пика – это нож, заточка, понимаешь?!
– Понимаю.
– Ну и не съебывай мне башку! Сроку у тебя будет, че у дурака фантиков. Успеешь изучить цинки.
Я снова киваю. Дальнейший наш диалог превратился в травлю ядреных баек. Мужичок рассказывал с желанием несомненным про свою первую делюгу (совокупность предпринятых действий, за которые в итоге его посадили), как они с подельником нагибали одну лесопилку под Барнаулом, затем перешли на более лакомые кусочки, где по итогу и были взяты с поличным. Потом что-то про общий режим и какую-то лохмачевку. Но я это смутно помню. Да и вам, пока что, знать
– Жрать будете? – слышится гадкий крик со стороны выхода.
Я поворачиваю влево свою башку и вижу в центре двери окошко, откуда торчит голова мужика с большими, свисающими щеками. Мой сокамерник одноглазый бегло хватает со столика металлическую тарелку и отдает ее мужику. Тот забирает ее и, спустя секунды, возвращает обратно с какой-то кашей; серого, неприятного цвета.
– Яченька, – с довольным видом забирает тарелку сокамерник и ставит ее на стол.
Я сижу, смотрю на него и думаю, как это кушать.
– Тебе особое приглашение надо?! – орет из окошка щекастый.
Я отвечаю, в надежде, что меня не покормят:
– У меня тарелки нету. И ложки.
– Иди сюда!
Я встаю с кровати, неохотно подступаю к окошку – оттуда мне протягивают тарелку с горячей кашей, от которой еще идет пар, и бросают в нее столовую ложку.
– Только помой потом и верни, – наказывает мне мужик, отдающий тарелку. – Понял?
– Понял.
– Все, начальник, – недовольным тоном говорит мой сокамерник. – Закрывай кормяк.
«Значит, кормяк. Вот, как называется это окошко», – подумал я и уселся за стол, бросая тарелку, от которой на руках у меня едва не остались ожоги.
– Это алюминиевая посуда, – вынимает одноглазый изо рта ложку. – Она очень легко нагревается.
– Я уже понял, – говорю ему, ухмыляясь.
Мужичок продолжает что-то жевать, хотя каша была очень жидкая, после чего переходит к суждениям исключительно философским.
– На самом деле, – проронил он с лицом задумчивым. – Подобной посуды уже почти нигде нет. Она – пережиток прошлого. Будущее за пластиком. На второй ходке я весь срок кушал из пластиковой посуды.
Я кивнул ему, размышляя о том, что пластиковая посуда и впрямь намного удобней. А потом вновь унесся в воспоминания. Я должен все изменить, должен все исправить. Но как? С тревогой, безразлично внимая речам собеседника, я от каши серой свой нос воротил. И так, и этак она не лезла в рот, а когда с трудом попадала, немедленно вырывалась наружу. В оконцове я съел пару ложек, остальное в сортире вытряхнул. Подошел к умывальнику, а там ни губки, ни средства моющего. Только мыло лежит какое-то непонятное, очень схожее с тем, что давали в цоколе «госнаркоконтроля», чтобы я отмывал чернила. Открыл водичку. Холодненькая. «Супер», – подумал я, протер остатки каши с тарелки пальцами, тоже самое выполнил с ложкой и поставил посуду на стол, ожидая, когда кормяк откроется снова. Но почему-то открылась дверь.
– Заходи, – раздается гнусавый голос.
В камеру зашагивает взрослый парень высокого роста. Тормозит на пороге, ждет, когда дверь закроется, а потом внезапно кричит:
– АУЕ!
– Жизнь ворам! – отвечает криком ему одноглазый.
– Вечной! – завершает перекрик парень и с улыбкой идет пожимать нам руки.
Я двигаюсь дальше, чтобы он мог присесть на кровать.
Но тот продолжает стоять.– Как звать тебя? – любопытствует мужичок. – Или прицеп какой есть?
– Мокрухой дразнят.
– А меня Женька Старый, – улыбается одноглазый. – За че заехал не спрашиваю.
– Еще бы, отец.
После приятного знакомства парень косится на меня. Мужичок это замечает.
– А это первоход, – отвечает он ему за меня. – По политической загремел. По тяжелой.
– Барыга что ли? – смотрит на меня парень глазами всепожирающими. – Торговал? Слезами материнскими наворачивал?!
– Нет. Только хранил, – отвечаю я.
– Че ты прихуяриваешь, а?! Я тебе щас всю кабину расколочу! Лезь на пальму!
От волнения я растерялся. Куда нужно лезть?
– На ветку залазь, говорю! И чтобы я вообще внизу тебя не видел!
Одноглазый дважды хлопает по матрасу на втором ярусе, подсказывая мне направление. Я спешно забираюсь наверх и с трудом выдыхаю страхи.
– К стене отвернись! – продолжает гневаться парень.
Я ложусь на голый матрас, толщиной со спичечный коробок и отворачиваюсь к стене. В мой адрес сыпятся комментарии. Мол, на тюрьме меня жестко нагрузят, жить я буду только на втором ярусе и слазить с него исключительно в туалет и покушать. Однако за столиком камерным про меня так же быстро забыли и обсуждать меня окончательно прекратили минут через двадцать. Я гневался изнутри. Но силы кончались. Я начал медленно засыпать под рассказы парня о том, что он служил в «ВДВ», что прыжков у него почти сотня, а за убийство ходка вторая. По первой он отсидел семерку. В Иркутске, что ли.
Свет, исходящий от лампы, что горела над дверью, стал заметно тусклее, а сон мой значительно ближе. Разговор, между сидящими внизу ребятами, подутих. Я в последний раз промотал кинопленку своих теплых мгновений с Настей и уснул так крепко, что глаза смог открыть не скоро. Даже очень не скоро…
«Захожу я однажды в камеру. Там урки. Человек десять. Один из них подходит и говорит таким жадным голосом:
– Вилкой в глаз или в жопу раз?
Я разворачиваюсь, начинаю лупить по двери руками и ногами, что было мочи. Урка кричит:
– Ты чего?
Я отвечаю, обернувшись в полоборота:
– Да что-то я среди вас ни одного одноглазого то не вижу!»
2. С головой в унитаз
Утро. Камера. ИВС. До изнеможения холодно, мерзко и одиноко. Я выглядываю сверху из-за матраса. Одноглазый снова лопает кашу, будто этот процесс у него и не прекращался. Парень спит, лежа на первом ярусе подо мною, свет вновь горит на полную мощность.
– Ты баланду будешь? – заметил одноглазый, что я проснулся. – А, барыгосик?
Я отвечаю ему положительно, слазаю, с горем пополам забираясь в свои кроссовки, хватаю тарелку, в которой уже лежит каша и начинаю есть стоя, боясь присесть.
– Думаешь, влезет больше? – с ехидной ухмылкой спрашивает у меня мужичок. – Вчера ты совсем ни хера не поел.
– Знаю. Просто кусок не лез в горло.
– Надо привыкать потихоньку. Этот нектар Богов тебе еще долго вкушать.
– Думаете, долго?