Волчья ночь
Шрифт:
Эбби кивнула все еще улыбаясь и разглядывая соседа. Он не изменился ни капли с момента последней их встречи и она это понимала. Темное меховое пальто, слегка растрепанные светлые волосы. Сейчас, присмотревшись к его шевелюре, Эбби вдруг заметила, что они седые. Немыслимо! Лорд Роуг так рано поседел. Что это? Наследственность или же в жизни его случались события, которые оставили такой вот след во внешности?
— Как вы здесь оказались? — поинтересовался Александр, предлагая ей руку. — Да еще и в одиночестве?
— Погода сегодня замечательная, — небрежно ответила Эбби, принимая его руку. — Вот мне и захотелось немного подышать свежим воздухом. Дома… скучно сидеть в четырех
— А ваш… телохранитель, — Александр прищурившись посмотрел на молодую женщину. — Что-то я не наблюдаю его поблизости.
— Ах, у мистера Спайка что-то произошло, — Эбби очень хотела, чтобы голос ее прозвучал печально, но у нее не получилось скрыть радостные нотки. Ну да ладно, — и он оставил службу.
— Ваш супруг заботлив, — лорд Роуг продолжал вести светскую беседу, медленно продвигаясь вперед по дорожке. И Эбби ничего не оставалось, как следовать за ним. — Не многие мужья позволят себе нанять охранника для супруги.
Молодая женщина нахмурилась после этой фразы. И вот вроде бы все ничего, но почему ей показалось, будто бы за ничего не значащими словами скрывается ирония? Да как смеет этот… дворянин так отзываться о Питере и ее, Эбби, жизни? Кто он такой?
Вспышку сдержать удалось, а вот сарказм в голосе — увы, просочился.
— Питер очень меня любит. Как и я его, — произнесла она, глядя в сторону. — И он не желает, чтобы со мной что-либо произошло. Увы, как мне говорили, Барглин, несмотря на его внешнюю забитость и заброшенность, место далеко не безопасное. Особенно для молодых женщин, — последнюю фразу она выделила голосом специально.
— Донесли уже? — по лицу лорда ничего нельзя было прочитать, но то как блеснули на солнце его слова, подсказало Эбби, что стрела попала в цель. Александр Роуг понял, что она имела в виду и… как-то он отреагирует на напоминание о кончине собственной супруги.
— Простите, — Эбби опустила голову, пытаясь спрятать горящие от стыда щеки. Что это на нее нашло, в самом деле? Она никогда не была жестокой и не испытывала удовольствия от того, чтобы сделать кому-то больно. Вот и сейчас, сразу вспылила, высказала то, что при другом раскладе никогда бы не озвучила вслух. — Я не хотела…
— Хотели, — хмыкнул Роуг. — Хотели и сказали.
— Простите, — снова извинилась Эбби.
— Это прошлое, — он говорил медленно и очень тихо. — И оно прошло. Не забыто, но уже ощущения померкли уже достаточно для того, чтобы… — мужчина замолчал, и какое-то время они шли в полнейшей тишине. Слышно было только, как скрипит снег под ногами. — А Ричард Спайк все ж таки не та компания, которая необходима молодой женщине.
— Он… неприятный, — Эбби даже поежилась.
— Вот как? — Роуг резко остановился и обернулся, чтобы смотреть ей в лицо. Глаза его при этом странно блеснули. И Эбби даже показалось на мгновение, что в глубине зрачков зарождаются странные оранжевые всполохи. — Вы действительно считаете так?
— Д-да… — она попыталась вырвать свою руку, но ее ожидаемо никто не собирался отпускать.
— Интересно… — Роуг продолжал вглядываться в лицо Эбби, удерживал ее ладошку в своей руке. А глаза… нет, теперь Эбби точно не мерещилось. Они стали яркими, янтарными… нечеловеческими.
— Ч-что в-вы делаете? — Эбби попыталась вырваться, но Роуг лишь только поморщился и схватил ее уже двумя руками, сжал локти, не давая возможности шевельнуться. Смотрел ей в глаза, не мигая. Заколдовывая ее своим взглядом, лишая воли, опутывая невидимыми, но оттого не менее прочными путами, которые не разорвать было, как бы ты ни старалась.
А его глаза… они больше не напоминали серое зимнее небо, теперь они горели, точно
два куска янтаря. Затягивали, заколдовывали, лишали воли.— Я был уверен, что ширани удалось зацепить вас, — пробормотал лорд нечто совсем уж непонятное. Эбби вздрогнула, но вырываться уже не спешила. Она не могла отвести взгляда от его колдовских глаз. — Да и луна входит в силу. Осталось так мало, совсем ничего… И все же кровь не водица, вы не смогли бы сопротивляться ходящему во снах.
— Что вы… о чем вы… — она все же пыталась. Не вырваться, нет, на это ее сил не хватало, но отвернуться или взгляд отвести. Не вышло.
— Кровь должна была уже проявить себя, — тем временем Роуг точно и не слышал ее. Он говорил сам с собой. И слова его, вроде все понятные, но смысла в себе не несущие никакого, заставляли Эбби дрожать от страха.
А еще глаза, что манили ее и заставляли забыть обо всем. Забыть, кто она и кто он, забыть о Барглине и этом заснеженном парке, о рябине, что стала свидетелем сего странного действа.
Эбби и не поняла, в какой момент все вокруг исчезло, точно и не было этого никогда: ни парка, ни рябины этой с яркими гроздьями поздних ягод. Исчезли все звуки, коими был наполнен этот зимний день, перестал существовать Барглин, и дом, в котором ее ждали к обеду. Не было ничего. Только пустота. Яркая, янтарная пустота, в которую ее затягивало с неумолимой силой.
Ноги ослабели и Эбби стала падать. И падение это было бесконечно…
Сердце стучало громко и размеренно, и стук этот отдавался во всем теле. И раздражал нещадно, хоть Эбби и пыталась отрешиться от него, не замечать. Не выходило. Она попыталась открыть глаза, но ресницы точно склеились, а веки… Эбби даже на мгновение испугалась того, что они срослись, и теперь она ослепла навсегда.
Рывком подняла руки и принялась ощупывать собственное лицо. На ощупь ничего изменилось, все было так, как ему и положено. И ресницы и веки, и лицо ее… она чувствовала на щеках прикосновение собственных пальцев, но вот глаза открыть не могла.
А сердце заходилось в бешеном ритме.
И вернулся страх. Тот самый. Детский. От которого когда-то не было спасения. Тот страх, что заставлял ее, маленькую, вскакивать на своей кровати каждую ночь и заходиться в диком визге, пугая воплями своими всех домашних.
Тот самый, что загонял ее под одеяло и не позволял выбраться оттуда до тех пор, пока кто-нибудь из взрослых не придет в спальню и не принесет с собой свечу, разгоняя ночной мрак.
Но и тогда они не исчезали. Прятались во тьме, что клубилась по углам ее детской. А в ней, в этой непроглядной тьме таилось нечто страшное и злое. Оно сидело там, прижавшись к полу, распластавшись по стенам, и следило за Эбби своими маленькими, наполненными злобой глазками.
И Эбби кричала до тех пор, пока не зажигали дюжину свечей, которые разгоняли это темное нечто, заставляли его отступить, но не уйти. Оно никогда не уходило насовсем. Всегда следило за ней, выжидало удобного момента, наблюдало сотнями маленьких горящих ярким пламенем, глаз.
Матушка всегда ругалась, когда Эбби вскакивала посреди ночи с криками и будила всех домашних. Пыталась увещевать, заставить даже, но не преуспела. И тогда папенька распорядился каждую ночь оставлять подле кровати зажженный ночник. И самолично проверял, чтобы масла в нем было достаточно на всю ночь. Это был их особенный ритуал. А с рассветом страхи уходили, и темное страшное нечто растворялось в солнечном свете, чтобы снова возникнуть в ее спальне уже на следующую ночь. Но с ночником было спокойней. Тусклый свет отгонял зло, заставлял его следить за Эбби из углов, не позволял приближаться.