Чтение онлайн

Солнце вновь появилось в небе. Хмуро, тускло-недоверчиво смотрело оно на вползавшую в порт, потрепанную недавним штормом триеру.

На борту триеры чернело имя: «Галена».

Во дворце царя Митридата V Эвергета было странное и непривычное затишье. Еще недавно дворец был шумным и бурлящим, больше походил на военный лагерь накануне похода. И вдруг опустел, для стороннего взгляда — внезапно и беспричинно. Многие друзья и соратники понтийского царя, едва позволила погода, двинулись на быстроходных кораблях кто в Элладу, кто в Боспор Киммерийский, кто в Херсонес Таврический, или верхом — в Пергам, ныне римскую провинцию Азии, в Армению Великую. Другие — их, впрочем, было немного, — решив позволить себе небольшой отдых посреди

военных приготовлений, занялись охотой. Среди этих последних был и юный наследник Митридата Эвергета — двенадцатилетний Митридат Евпатор. Пышный, недавно отстроенный дворец опустел и затих.

Тише всего было на женской половине, в покоях царицы Лаодики. Упорно ходили слухи, будто между царем и царицей произошла серьезная размолвка, что царь более не посещает спальню Лаодики и крайне редко показывался с ней — даже в случаях, предписанных придворным ритуалом и древними обычаями. Поговаривали, что Митридат Эвергет теперь проводит дни в военном лагере за городом, изредка выезжая на охоту, а ночи — в спальне новой наложницы, юной сирийки, недавно появившейся во дворце. Иные полагали причиной размолвки именно эту наложницу, ибо царь вступил в опасный для брака возраст, а красавица Лаодика была, увы, не весьма молода. Но очень глухо и с оглядкой говорили также и о том, что, в действительности, причины размолвки куда серьезнее и лежат они в усиленных военных приготовлениях Митридата Эвергета, в подготовке к вооруженному столкновению с Римской республикой. Не было секретом для осведомленных людей (а таких в Синопе хватало), что царица всегда была сторонницей дружеских отношений с могучей западной державой и что по ее инициативе Митридат Эвергет был союзником Рима в недавней войне против восставшего Пергама. И вплоть до последнего времени у нее довольно часто бывали римляне, в том числе и люди римского наместника в Азии Мания Аквилия. Иной раз она принимала их открыто и демонстративно, чаще — тайно.

Царица в глубине души считала своего царственного супруга варваром. Хотя и получившим эллинское воспитание, хотя и отпрыском знатнейшего на Востоке рода Ахеменидов, потомков Дария Гистаспа, но — варваром. Пьющим неразбавленное вино, любящим лошадей и женщин, коверкающим эллинскую речь.

В первые годы супружества Лаодике даже нравилось это. В мечтах она видела себя обуздывающей свирепого варвара, хотя ничего свирепого в Митридате Эвергете не было. Во всяком случае, долгое время царь действительно прислушивался к мнениям царицы. Но то было давно.

Теперь Лаодика, отослав всех служанок и рабынь, довольствуясь обществом старой глухой своей кормилицы Фрины, проводила все время одна.

Глухие и неясные разговоры, полные намеков, туманных слухов, доходили и до самой царицы, и тогда лицо ее, белое, мраморное, с тонкими правильными чертами, становилось еще более неподвижным, превращалось в маску.

Разговоры…

Лаодика невесело усмехнулась. По телу прошла болезненная судорога. Она вспомнила мерный, негромкий, но с металлическими нотками голос Митридата Эвергета, его неистребимый персидский акцент, его невозмутимое лицо, холодные прозрачно-голубые глаза.

— Мои слуги встретили близ Синопы странного путника, — сказал он. — Путник направлялся, по-видимому, очень далеко. Во всяком случае, так показалось моим слугам. Он очень торопился, и его пришлось остановить стрелой.

Царь стоял перед ней неподвижно, заложив руки за спину. На нем была походная одежда, под длинным тонким плащом — легкий кожаный панцирь. Последнее время он всегда одевался так. Царь явился к ней неожиданно, без предупреждения, стремительно вошел в покои. У нее на мгновение появилась безумная надежда на то, что он вернулся к ней. Но выражение его лица убило эту надежду.

Митридат Эвергет смотрел куда-то вверх, а Лаодика сидела перед ним на высоком резном ложе, неестественно выпрямившись, напряженно, и смотрела на него, широко раскрыв глаза, не в силах отвести взгляда от его бледных, едва шевелившихся губ. Больше всего она хотела, чтобы он посмотрел на нее своими холодными глазами. Больше всего

она боялась встретить взгляд его холодных глаз.

— Да, — сказал Эвергет. — Его остановили стрелой, поэтому я не знаю: был ли он для тебя всего лишь гонцом или кем-то еще. Я не знаю его имени и звания. Знаю только, что при нем было письмо, написанное тобой. Сама ли ты писала это письмо, или тебе подсказали — это мне тоже неизвестно. Всего этого я не знаю и не хочу знать, поскольку это для меня не имеет значения. Имеет значение другое. Отныне я хорошо знаю, что ты в лагере моих врагов. Возможно, ты даже ненавидишь меня. Что ж, скажу откровенно, — я подозревал это.

Его лицо чуть дрогнуло.

— Ты не отвечаешь, царица? Это хорошо. Ты не споришь, не отрицаешь, и это тоже хорошо. По крайней мере, мне не придется уличать тебя во лжи. Цари не лгут, — по-прежнему глядя вверх, сказал он. — Скажу только одно слово: поздно.

Странная улыбка появилась на его губах, появилась — и исчезла, растаяла, словно и не было ее. Или Лаодике только померещилась эта улыбка?

— Да-да, — повторил он. — Поздно. Ты опоздала. Ни ты, ни твои римские друзья уже ничего не успеете сделать. Камень сорвался с горы и летит вниз. Мы не станем рабами западных варваров. Даже если я погибну.

Он не притворялся спокойным. Лаодика видела: он действительно был спокоен. Даже небольшой шрам, полученный им в Пергаме от копья гелиополита [1] — неровный, над левой бровью, — оставался спокойным, бледно-розовым.

Митридат помолчал немного. Перевел взгляд ниже, и случилось то, чего желала и боялась Лаодика: их глаза на какое-то мгновение встретились, взгляды столкнулись, не приняв друг друга. Лаодика вздрогнула, и тогда он сказал, и на губах его снова была улыбка — невеселая улыбка-гримаса:

— Мой сын должен вырасти моим сыном. Владыкой Понта, а не слугой Рима. Впрочем, именно таким он и вырастет. Я запрещаю тебе видеться с ним.

У выхода он остановился и добавил — мирным, даже добродушным тоном:

— И не преследуй Танит, во имя богов. Девочка не виновата в том, что ложе царицы пустует.

Это были последние слова, которые Лаодика услышала от мужа. Он ушел, ни разу больше не взглянув на нее, согнувшуюся, как от удара, а Лаодика долго не могла опомниться. Только оставшись одна, царица ощутила жестокий, леденящий ужас, животный страх, спазмой перехвативший горло. И страх этот не оставлял ее до сих пор.

Узнав о ее письме, прочитав это письмо, почувствовал ли он, понял ли он, что это — ответ, что главное — письмо к ней Мания Аквилия, что участь его, понтийского царя, не желающего уступать Римской республике, уже решена? И что она, его жена, царица Лаодика, дала свое согласие на это?

Почему они стали врагами — Лаодика и Митридат Эвергет, ее муж?

Может быть, она видела дальше его, лучше его? Понимала, что силу, идущую с Запада, не остановить ничем и сопротивляться ей — безумие? Она-то поняла это еще тогда, когда римские легионы шли на Аристоника, в Пергам, через земли Понтийского царства, когда она, царица и хозяйка, испытала почти суеверный страх при виде ровных, мерно шагающих квадратов римских манипулов, когда услышала ровный, грозный гул. И Лаодика уговорила, склонила царя к союзу с римлянами.

Выходит, что страх, ее страх встал между ними.

Что же теперь?

Она хотела покоя. Только покоя — и ничего больше. Она хотела избавиться от страха перед грозной чужой силой. Она боялась всесокрушающего дыхания войны. А он не хотел и не мог дать ей покоя. Грядущая война увела его от нее, грядущая война, к которой он готовился и о которой мечтал, разделила их. Не сирийская девушка Танит.

Теперь он отнимал у нее последнюю надежду — сына.

«Поздно», — сказал он.

Лаодика взглянула на Фрину, безучастно сидевшую в углу.