Чтение онлайн

— Соболезную тебе, — проговорила я, не отрывая глаз от земли.

Тетя, похоже, догадалась, что меня гложет чувство вины.

— Сулейман никогда не сожалел о том, что помогал тебе, — мягко сказала она. — Никогда.

За всю свою жизнь моя мать родила десятерых детей. Она до сих пор казалась моложавой, но худой, слишком худой. Юбка грязная, футболка разодрана на плече — рядом с ней я почувствовала себя неловко в серебряных серьгах-кольцах и бело-синерозовых докете и лаппе, которые Кади купила мне во Фритауне на похороны Сулеймана.

С младшей сестрой Мабинту мы прежде не встречались, но, взглянув на нас, любой человек понял бы, что мы

близкие родственницы. Когда мать представила нас друг другу, на лице восьмилетней девочки я увидела собственные карие глаза и свою улыбку. Мы смеялись, обнимая друг друга, а минуту спустя Мабинту расплакалась.

— Я больна, Мариату, — жаловалась она. — Мне трудно дышать, как и дяде Сулейману. Порой целый день лежу в хижине и шевельнуться не могу!

Я поняла, что у нее астма, про которую мне говорили на Западе. В далекой деревушке, лежащей в стороне от основной дороги, на полпути из Порт-Локо в Лунсар, докторов сестренка явно не видела. Мабинту жила точно так же, как я до 1999 года и нападения мятежников.

Потом сестренка вытерла слезы и показала мне деревню. Она объяснила, что еще до ее рождения мятежники сожгли все хижины в Йонкро. С тех пор деревенские мужчины отстраивали одну глиняную хижину за другой.

В центре деревни мы уселись в тени хижины и стали слушать, как приезжий имам читает суры из Корана в память о Сулеймане.

— Козу и курицу иметь лучше, чем дочь, — заявил он десятерым мужчинам, сидящим вокруг него.

Я встала и ушла к женщинам. «Многое изменилось, бабушка, — думала я. — Но кое-что остается прежним».

Под конец визита в Ионкро я притихла от избытка впечатлений. В голове мелькали картины грязной, рваной одежды родных, их грустные глаза, вялые посевы на полях, поскольку из-за глобального потепления сезон дождей теперь сократился с месяцев до нескольких недель. Живя в Сьерра-Леоне, я не замечала всеобщей нищеты, но сейчас она бросалась в глаза, поскольку я перебралась в страну, где во многих семьях по две машины, где люди ежемесячно покупают новую одежду и регулярно едят в ресторанах.

На обратном пути во Фритаун я молча смотрела на заросли слоновой травы и качающиеся манговые деревья. Я думала об Ибрагиме, который перебрался в Гвинейскую Республику, чтобы найти работу, но пока у него не получалось. Адамсей, теперь мама пятилетней Кадии, так и жила в деревушке под Ма-саикой. Из Сьерра-Леоне она ни разу не выезжала. Благотворительные организации больше не интересовались моей двоюродной сестрой. Излишек урожая со своей фермы она продавала у дороги. Адамсей хотела отправить дочь в школу, но обучение и форму позволить себе не могла. При этом она ни разу не пожаловалась мне на жизнь.

— Я очень по тебе скучаю, — сказала она мне при встрече. — Надеюсь, ты помнишь завет Мари и смотришь только вперед.

Дорогу запрудили парни на мотоциклах, женщины и дети, торгующие манго, кокосами и плантанами с больших блюд, пристроенных на головах, и я попросила водителя микроавтобуса остановиться у Ватерлоо, пригорода Фритауна, чтобы навестить Мохамеда.

Моего двоюродного брата, как и других родичей, мое появление потрясло до глубины души. В первую секунду он даже не узнал меня, с недоумением разглядывая мое лицо. Впрочем, вряд ли я сильно изменилась, хотя немного поправилась с нашей последней встречи и теперь носила кудри до плеч и хорошую одежду, а не рваные обноски от отца Маурицио.

— Да, это я! — проговорила я, смеясь.

Тут Мохамед схватил меня в объятия и долго не отпускал.

Брат выглядел таким подтянутым, что, живи он в Северной Америке, я дразнилась бы, что он не вылезает из тренажерки. Как всегда, он широко улыбался, демонстрируя идеальные белые зубы.

Сверкая глазами, он устроил у себя на коленях четырехмесячную дочку Сафию. Малышка была в нарядном платьице из синего хлопка и с синим же бантом на голове.

—

Я влюбился! — сияя, объявил Мохамед. — Представляешь?

Верилось мне с трудом. В моем сердце Мохамед так и остался балагуром-кузеном, который таскал меня за волосы и крал у меня лакомства.

Мохамед жил в одном из бетонных домишек, которые иностранная некоммерческая организация передала жертвам войны. Он показал мне район Ватерлоо, который в военные годы служил лагерем для переселенцев-ампутантов, совсем как «Абердин». Улицы толстым ковром устилал мусор; консервные банки и трупы кошек и собак забивали сточные канавы.

— Я до сих пор попрошайничаю у башенных часов, — признался Мохамед. — Вот только собираем мы куда меньше, чем прежде. На улицах так много нищих, что бизнесмены просто проходят мимо, а школьники, возвращаясь с уроков, плюют в нас.

Когда сопровождавший меня Сориэс включил камеру, Мохамед неожиданно разозлился.

— Они нас использовали! — прошипел он. — Правительство использовало детей из «Абердина», чтобы привлечь внимание иностранных СМИ и деньги из-за рубежа. Вот только мы тех денег так и не увидели. Это все, что у нас есть. — Мохамед обвел руками домишки с одной жилой комнатой, защищенные от солнца манговыми деревьями. Ферм при Ватерлоо не было, а на дорогу к башенным часам в центре Фритауна уходило полдня.

Четыре года назад несколько членов театральной труппы организовали марш, на целый день перекрыв улицы столицы. Они несли транспаранты, требуя, чтобы их выслушал президент. «Дайте нам образование! Дайте нам шанс!» — было написано на плакатах. В марше участвовали многие ампутанты, в том числе Мохамед. В первом ряду, плечом к плечу с другими ампутантами, он с тысячами протестующих свернул к президентскому дворцу.

— Ничего не вышло! — горько бросил Мохамед. — Чиновники и пальцем не пошевелили, только послушали, как мы кричим, и тут же забыли о нас. — На миг брат притих. — Знаешь, местные дети играют в войну: «расстреливают» мятежников, которые отрубили руки их родителям. Уезжай, Мариату! — негромко добавил он. — Беги в Канаду без оглядки.

Во Фритауне мы с Кади и Сьюзен жили в «Бар-мои», новеньком отеле со всеми западными удобствами, включая прачечную, телевизоры, кондиционеры и ресторан, где подавали пиццу и пасту. Вход в отель охранялся, у дверей круглосуточно дежурили как минимум четверо сьерралеонцев в форме. Здание окружала высокая бетонная стена с колючей проволокой наверху.

За неделю до нашего приезда в отеле останавливался звездный футболист Дэвид Бэкхем, посещавший страну как представитель ЮНИСЕФ. Сейчас «Бармои» заполонили мужчины среднего возраста с австралийским, американским, британским акцентами, которые собирались работать в одной из многочисленных благотворительных организаций Фритауна или консультировать наше правительство относительно обеспечения уплаты налогов.

Приехав на родину, я узнала, что у Сьерра-Леоне один из самых низких индексов человеческого развития [8] . В первую неделю визита я вместе с представителями ЮНИСЕФ объезжала восточные районы страны, в которых проводятся проекты этой организации. Я встречалась с бедняками, держала на руках их малышей, плакала и смеялась. Оказалось, что в Сьерра-Леоне самый низкий в мире уровень образования и самая маленькая продолжительность жизни — взрослые в лучшем случае доживают до сорока, а в той же Канаде порой и девяностолетние не жалуются на здоровье. Как говорила Ябом, наша страна богата природными ресурсами, включая алмазы, боксит, железняк, марганец, а также пресную воду и рыбу. Однако наши ресурсы обогащают в основном иностранцев.