Чтение онлайн

Точка 46.8 север, 4.6 запад. Авианосец «Шайло», где-то по правому борту в корме

Демократы, подумал главстаршина, это определённо происки демократов. Он и его бригада пробивались через пожары в посудомоечной. Это было не очень трудно. «Самоа» вылил на этот участок столько воды, что большая часть возгораний погасла раньше, чем в отсек вошли люди. Местами ещё горело, конечно, иногда прямо на их пути. Но не серьёзнее, чем случайно пролитое на плиту масло. Они справлялись без труда. Намного худшим препятствием были дым и ядовитый чад. Чиф был весь дочерна закопчён. Нехорошо, совсем нехорошо. Так они пробрались через посудомоечную и достигли

вертикальной шахты, проходившей через палубы. Потом вернулись за передвижным насосом, дозаправили его. Проверили, что мичман Пикеринг в порядке. У него на лбу зияла рана, но он дышал. А потом попробовали открыть люк. Он был задраен сверху.

Чиф беспокоился куда больше, чем позволял себе показать. Он чувствовал, что корабль обречён и смерть его близка. С тех пор, как «Шайло» содрогнулся от большого взрыва, всё чаще и чаще докатывались детонации послабее. Десятилетия опыта и множество пережитых ЧП подсказывали ему, что сейчас пожары вышли из-под контроля. С каждым взрывом корабль стонал, получая новые смертельно опасные повреждения. А люк, который был их выходом, закрыт. Сверху.

— Нам надо уходить через корму. По направлению к носу всё горит, дифферент растёт, затопление тоже. Должен быть проход. Гибсон, вы старший. Ждите здесь. Позаботьтесь о господине Пикеринге, пока я не вернусь.

Главстаршина нырнул обратно и исчез в темноте. За его спиной сразу зашелестел ропот, что авианосец уже покинут, и эсминцы скоро его торпедируют, чтобы пустить на дно. Кто останется на борту, утонет с ним. Корабль кренился, устоять на ногах становилось всё труднее. Один моряк положил руку на переборку и в ужасе её отдёрнул.

— Холодно. Мы уже под водой!

Гибсон влепил ему по челюсти и остановил истерику. Сейчас паника убьёт всех. Наконец главстаршина вернулся, с зажмуренными от дыма глазами и несколькими ссадинами. Он проблевался и отдышался.

— Я нашёл выход. Там тесно, но мы пролезем. Надо преодолеть около тридцати метров против уклона. Если упираться локтями и коленями, осилим. Держитесь за ремень того, кто впереди. Не толкаться, не пихаться, иначе все там и останемся. Если у кого нет дыхательного аппарата, прикройте нос и рот тканью. Намочите чем-нибудь. Если нет воды, используйте мочу. Вы трое, с господином Пикерингом, держитесь в середине группы и смотрите, чтобы он не врезался ещё во что-нибудь.

— Я в порядке, чиф. Справлюсь сам, — голос мичмана был слабым и дрожащим, но он всё-таки говорил. Это хорошо, подумал главстаршина, хотя будет лучше, если он скажет что-нибудь разумное. Но он слишком молодой офицер и, вероятно, демократ. Нельзя ожидать от него разумных решений, даже со целой головой.

— Хорошо, сэр. Но вы остаётесь в середине группы и держитесь за ремень Гибсона. Идём.

Люди пошли вслед за чифом. Там было темно, дымно, и необъяснимо страшно. Двигаться можно только вперёд. Ни вниз, ни вверх, ни вбок, только вперёд. Повсюду удушливый дым. Мичман поражался человеку, который вернулся сюда из шахты, по которой шёл свежий, чистый воздух, а затем пришёл за ним и остальной частью бригады. Дым заполнял легкие, и он чувствовал, что не может идти дальше. В какой-то момент главстаршина шепнул ему на ухо: «Не вздумайте застрять, или я пну вас под зад». Он правда сказал это? Или он сказал «Пну вас под зад снова»? Пикеринг не знал и смирился с пониманием, что уже не узнает. Казалось, прошла вечность, когда они добрались до люка. Оказывается, чиф его уже открыл, и оставил открытым. Теперь на ремонтно-восстановительный расчёт лился чистый холодный воздух. Самый крепкий из них отдышался пару секунд, потом вылез и вытащил те, кто слишком ослаб, чтоб самостоятельно преодолеть комингс. Главстаршина и мичман Пикеринг вышли последними.

Они оказались на спонсоне бортовой спаренной трёхдюймовки. Отсюда открывался свободный обзор вперёд, что ясно показывало состояние «Шайло». Его скулы полностью ушли под воду, и волны перекатывались через начало полётной палубы. К тому же крен на левый борт был такой, что шпигаты смотрели в небо, а не в море, как положено. Отовсюду валил клубящийся чёрный дым, слышались взрывы.

Чиф выглянул за край спонсона. «Самоа» стоял по корме, больше не заливая пожары, только сдерживая распространения огня. Оставшиеся в живых покидали авианосец. Значит, слухи были верны. Команда «покинуть корабль» прозвучала, эсминцы ждали. Только для его людей не оставалось способа спастись. На корме всё завалено обломками, впереди огонь и вода. На левый борт — то же самое. На правый… Он посмотрел. Круто, но если найти подходящий трос, можно спуститься.

— Хорошо, ребята. Вот что мы сделаем…

Его голос заглушил рёв двигателей. Главстаршина посмотрел наверх и увидел, что

над ними завис один из новых вертолётов. Вниз полетел канат, появилась рука с тремя растопыренными пальцами. Понятно, три человека. Он выбрал троих самых молодых, и они схватились за канат. Вертолёт отлетел в сторону и отвёз их на корму «Самоа», потом вернулся, и курсировал туда-сюда, пока не остались только они с мичманом. Чиф закрепил петлю на офицере, проверил крепление и схватился сам. Лебедка взвизгнула и напряглась, но втащила их обоих на борт.

— Простите за неудобства. Обычно я летаю на «Биркэте», но не хватало пилотов вертушек, чтобы челночить. А я какое-то время назад как раз стажировался. Немного подзабыл, но скоро вспомню.

Это был молодой лейтенант, с фамилией Урчин на нашивке. Главстаршина проводил взглядом тонущий «Шайло», потом с удовольствием осмотрелся в кабине вертолёта. Определённо, к это машине демократы руку не приложили.

Оккупированная Британия, Ноттингем

Закат был захватывающим. Огромное, тёмно-красное с пурпуром зарево заливало всё небо. Сейчас оно постепенно тускнело, вслед за уходящим за горизонт солнцем, но всё равно освещало местность жутковатым багровым светом. С научной точки зрения Дэвид Ньютон понимал, что по какой-то причине в атмосферу попало много пыли, но что произошло? Несомненно, рано или поздно станет известно. Он оглянулся. С ним пришло шестнадцать бойцов Сопротивления. Оружие они взяли из различных захоронок. Ньютон не знал, как происходят поставки, кто их распределяет, но там всегда лежало то что нужно. У одной группы была пара РПГ-2, остальные вооружились американскими М3 [60] и русскими ППС-43. Но у него самого было нечто особенное, о чём раньше говорили только шёпотом. Карабин «де Лизл» [61] . Он похлопал по ствольной коробке и мягко провёл ладонью. Это было необычное оружие. Механизм и дерево от винтовки «Ли-Энфилд», но переделан под пистолетный патрон Кольт 45 калибра. Весь ствол, от патронника до среза, забран в глушитель. Считалось, что «де Лизл» настолько тих, что единственный шум при выстреле — щелчок бойка по капсюлю.

План был довольно прост. Он снимает двоих охранников у ворот. Тревогу никто не поднимает, ведь стрельбы не было. Его люди заходят, рассыпаются по радиостанции, захватывают установку и персонал. Приказ был таков: убить по возможности меньше, взять в плен по возможности больше. Но это было вторично. Главная задача налёта — взорвать установку ровно в 20:58. В это время традиционно играет «Лили Марлен». Потом, в 21:00, станция обычно передавала новости, начиная с новых директив и распоряжений немецкой администрации.

Но сейчас только семь вечера. Ещё два часа. Атаковать надо как можно позже. После подрыва следует удерживать объект как минимум полчаса. Чем быстрее они захватят станцию, тем меньше времени придётся сидеть в обороне, ожидая эсэсовцев. Значит, необходимо ждать. После трех лет в Сопротивлении Дэвид Ньютон усвоил старый девиз регулярной армии: «Торопись не поспешая».

Над Парижем, F2G-4 «Терминатор»

— Иииииха! — лейтенант Эванс невольно выдал боевой клич повстанцев. Время от времени он получал подтверждение, что Бог был лётчиком-истребителем. Как и сейчас. Ему ещё никогда не приходилось атаковать такой большой город и так радоваться в процессе. Тем более, всё согласно приказам и совершенно законно. А приказы были вполне однозначны. Штурмовать город сколько получится. И теперь двадцать четыре «Суперкорсара» прилежно делали свою работу. Грязную, конечно, но кто-то ведь должен. Даже самолёт вёл себя необычно легко, будто ему самому нравилось.