Ведьмина кровь
Шрифт:
Мне опасно здесь находиться. Я вижу, как на меня косятся. Кто-то говорит: «Вон пошла ведьмина внучка», а кто-то отвечает: «Внучка самого Дьявола!» Потом они отворачиваются, посмеиваясь и краснея от чудовищных образов, которые рисует их воображение. Они не видят, что зло — в них самих.
Надо немедленно бежать отсюда, убраться подальше. Если я не уйду, рано или поздно меня растерзают. Но куда идти? Как теперь быть? Отправиться куда глаза глядят? Погибнуть в лесу? Я оглядываюсь вокруг. Все отводят взгляды. Глаза полны ненависти. Губы кривятся в недоброй усмешке. Нет, я не побегу в лес, потому что они только этого и ждут.
Прямо напротив меня виселица. Ее строили целую ночь и целый день. Я стою позади
Что за сила мерещится им в нас? Если бы она существовала, неужели бабушка не сломала бы замки своей вонючей темницы и не улетела бы на волю? Неужели не призвала бы на помощь своего «хозяина», Сатану, и не попросила бы превратить врагов в прах и пепел? А будь хоть какая-то волшебная сила во мне, я бы сейчас же уничтожила этих нелюдей. Превратила бы в месиво из совокупляющихся жаб. В покрытых наростами слепых тритонов, пожирающих самих себя. Наслала бы на них вечно гниющие язвы. Прокляла бы на много поколений вперед, на века, чтобы их дети и правнуки рожали слюнявых недоумков. Я бы сгноила содержимое их черепов, чтобы мозг вытекал из носов кровавой жижей.
Я так увлеклась проклятьями, что пришла в себя только от внезапно наступившей тишины. На бесцветном помосте на фоне блеклого неба появились фигуры в черном: палач, священник и худой как скелет Обадия Уилсон, самопровозглашенный охотник на ведьм, который согнулся пополам и чихнул, сотрясая гробовое молчание. Он все чихал и чихал, прижав к лицу носовой платок. Когда он наконец затих и толпа вздохнула с облегчением, на его снежно-белом платке виднелась кровь. Единственное яркое пятно на помосте.
Бабушку привели — руки у нее были связаны — и, поставив лицом к толпе, подтолкнули к лестнице у виселицы. В воздухе сгустилась ненависть, но бабушка не обращала внимания. Она скользила взглядом по лицам, искала меня и, наконец увидев, улыбнулась. Затем посмотрела на Обадию, который тщетно пытался остановить хлынувшую носом кровь, и слегка кивнула, будто бы с одобрением. Затем она кивнула снова, на этот раз кому-то за моей спиной.
Больше я ее не видела. Палач сделал шаг вперед и набросил капюшон на ее лицо. В тот же миг на мою голову накинули мешок и повлекли меня по какому-то из крутых проулков прочь от рыночной площади. Потом меня усадили в повозку. Поднимаясь в нее, я напоследок услышала, как взревела толпа.
3.
Напротив меня сидела женщина. За все время поездки она не проронила ни слова, и я тоже молчала. Она глядела на мелькавшие за окном пейзажи, а я украдкой рассматривала ее. Судя по дорогой одежде, это была знатная дама. Ее накидка из мягкой темной шерсти была застегнута на шее серебряной брошью с цепочкой, а бархатное платье переливалось зеленым, как свежие буковые листья на весеннем ветру. На руках — перчатки тончайшей кожи, длинные пальцы унизаны кольцами. Лицо скрывала вуаль. Под черной дымкой ткани черты были едва различимы, но то, что удавалось разглядеть — бледная кожа, высокие скулы, обаятельный изгиб губ, — не оставляло сомнений в том, что моя спутница — красавица.
Если она и замечала мое любопытство, то не подавала вида. Повозка все громыхала по дороге. Я гадала: может, дама опасается разбойников и поэтому не отводит взгляд от окна? Ведь в наши времена до закона никому нет дела, и на дорогах полно бандитов: солдат, отставших от своего войска, и других бродяг, сбившихся в шайки. Многие боятся сейчас путешествовать, а она даже не пыталась скрыть, что богата.
Похоже, она не собиралась сообщать мне, кто она такая, а я не спрашивала. Я вспомнила старый стишок. Мы ехали, а колеса повозки как будто выстукивали ритм:
Девять ведьм жило в поселке:
Первых видел я в обносках,
Три рядились в ситец броский,
Три последних ходят в шелке…
/ Побег /
4.
Март 1659
Я проснулась от сильной тряски. Видимо, усталость и монотонная качка сморили меня. Но как только мы выехали на мощеную дорогу, цокот копыт стал оглушительным, а повозка начала подскакивать. За окном потемнело. Я решила, что настал поздний вечер, и отодвинула кожаную шторку, чтобы выглянуть наружу. Оказалось, что мы въехали в город. Кучер закричал на лошадей, и те заржали, сворачивая в широкий двор.
— Где мы?
Незнакомка по-прежнему молчала, только поднесла к губам палец и улыбнулась под вуалью. Повозка остановилась. Кучер открыл дверцу и помог даме выйти. Отовсюду сбежались люди: кто-то занялся лошадьми, хозяин и хозяйка постоялого двора усердно кланялись. Все заметно удивились, что дама сама протянула мне руку, помогая выйти из повозки, но никто ничего не сказал. Похоже, мое появление не было неожиданностью. Я споткнулась на ровном месте: мои ноги совсем затекли, а голова еще кружилась от дорожной тряски. Женщина крепче сжала мою руку и не дала мне упасть.
Нас отвели в просторную комнату — наполовину спальню, наполовину гостиную. Очевидно, это было лучшее, что здесь могли предложить. Принесли еду и питье: оловянное блюдо с тушеным мясом — бараниной, судя по запаху, — и к нему пшеничный хлеб, сыр, пиво для меня и вино для дамы. Хозяйка поставила ужин на стол, поклонилась и ушла.
Незнакомка почти не ела, только чуть приподняла вуаль, чтобы выпить вина, раскрошила кусок хлеба, не снимая перчаток, и едва дотронулась до мяса на тарелке. Возможно, еда была для нее слишком грубой. Я почувствовала, что теперь она рассматривает меня, но не подняла глаз от тарелки, пока не закончила есть и не промокнула остатки соуса хлебным мякишем, — я так изголодалась, что ни ее пристальный взгляд, ни ужас сегодняшнего утра не могли отвлечь меня от ужина.
— Наелась? — спросила она, постукивая по столу тонкими пальцами.
Я кивнула.
— Тебе нравится эта комната?
Я снова кивнула.
— Хорошо. Теперь я должна тебя покинуть, у меня много дел. Хозяйку зовут Энни, она будет о тебе заботиться. С ней ты в безопасности.
С этими словами дама встала и вышла. Сквозь дверь я слышала, как она просит хозяйку приготовить мне ванну, и в скором времени просьба была исполнена. В комнату притащили большую кадку, выложенную льняной тканью, а служанки принесли несколько кувшинов горячей воды. Никогда раньше я такого не видела, и тем более ни разу не принимала ванну. Дома — при одной мысли о доме мне захотелось плакать — мы мылись в реке, и то нечасто.
Как только все приготовили, пришла хозяйка. Первым делом она велела мне раздеться.
— И это снимай, — потребовала она, когда я осталась в одной сорочке.
Служанка собрала мою одежду и ушла.
— Куда? — спросила я.
— Ее сожгут.
— Но что же мне носить?
— До завтра — вот это. — Хозяйка показала мне длинную льняную рубашку, которую держала под мышкой.
Я стояла перед ней совсем голая. Рука невольно потянулась к кожаному мешочку, висевшему у меня на шее. Его сделала бабушка: в нем хранится то, что никому не следует видеть. Я покраснела, чувствуя себя совершенно беззащитной.