Вечный путник
Шрифт:
— Этот парень хоть и сумасшедший, бывает, творит всякую хрень, но то, каким он видит этот мир, как рассуждает… Вот за это я его люблю.
Если в первом можно было убедиться сразу, то второе нужно было высматривать долго, постепенно.
Действительно, Камиль, с его резкими напряженными движениями, взлохмаченными волосами, полуприкрытым правым глазом и постоянно меняющимся настроением, всем казался психом. С ним никто не хотел связываться. Не потому что боялись. Нет. Камиль не внушал ни капли страха, однако стоило его задеть, он распалялся невероятно, и трудно было остановить этот неиссякаемый поток брани и осуждений.
Кроме того, он был жутким параноиком. Как-то на Площадь пришли двое полицейских: кто-то пожаловался
Так было и в тот день, когда Камиль был на Площади. Не успели полицейские спуститься по ступенькам и подойти к нам, а Камиля уже не было рядом: только его стремительно удаляющаяся фигурка виднелась вдалеке, но и она через мгновение исчезла за домами.
Позднее Камиль клятвенно уверял нас, что эти самые полицейские следили за ним весь день, и, останься бы он тогда на Площади, его бы уж точно загребли.
— С каждым годом их становится все больше, — говорил Камиль про полицейских, — и дело тут не в политике, не в стране, а в человечестве. На планете рождается огромное количество людей, многие из них тупые, и вот они и идут в мусарню. Все просто.
Такое умозаключение вызвало у всех громкий хохот, на который Камиль не обратил никакого внимания.
Никто не поверил в то, что за Камилем следят, потому что он не делал ровным счетом ничего противозаконного, так что упечь его в тюрьму было не за что. Но убеждать Камиля в обратном тоже никто не стал — в его голове крутилось слишком много теорий всевозможных заговоров, и отказываться от них он не собирался.
На Гребном канале мы с Маратом видели уже другого Камиля, хоть такого же шумного и беззастенчивого.
На всем обратном пути нам почти никто не встретился, только одинокий высокий старик, весь в черном, да небольшая компания у чахлого костра в лесочке: кто-то полулежал, кто-то сидел на корточках, обхватив колени руками, кто-то лениво водил палкой в костре. Одеты они были так, что нельзя было сказать наверняка, туристы это или бродяги. Хотя теперь мне кажется, что то же самое можно было подумать и про нас.
И снова впереди всех шел Камиль, и звук его голоса был единственным звуком, нарушавшим тишину едва вступившей в свои права ночи. Ни Марат, ни я не были против его сумбурной, резкой, беспокойной речи. Мы были безмолвными слушателями, жадными до слов, которые тут и там ронял наш слегка поехавший проводник.
Когда узкая тропинка исчезла, а вместо нее под нами появилась широкая ровная дорога, бегущая к горизонту наперегонки с каналом, мы снова встали на доски и поехали. И тогда Марат сунул мне в руку включенную камеру и сказал:
— Не выключай. Это нужно сохранить.
Камиль, кажется, не слышал нас. А если бы и услышал, то не обратил бы никакого внимания. Скажи ему кто-нибудь, что у него не все дома, он бы и тогда промолчал, — за вечер Марат несколько раз произнес, что Камиль псих, и я точно знаю, что Камиль слышал это, но никак не отреагировал, потому что возразить было трудно. Но если кто-то в присутствии Камиля высказывал свое мнение о чем-либо, что Камиля никак не касалось и что в корне противоречило его собственным представлениям об этом предмете, — его ничто не могло заткнуть. Складывалось впечатление, что он живет в своем мире лишь до тех пор, пока не настанет время поучить кого-нибудь житейским мудростям, — его речи о том, где варят лучший кофе и как надо
погашать задолженности по кредитам, звучали как непреложные истины.Несмотря на убежденность в своей правоте и чрезмерную резкость высказываний, многое из того, что он сказал в тот день, нашло отклик в наших сердцах.
Мне казалось, что мы бесконечного долго едем вдоль канала, которому не было конца, хотя если верить времени, которое показывал телефон, не прошло и часа. Часто я оборачивалась посмотреть на зеленое небо у самой земли, на высокие дома с их желтыми квадратиками-окнами, на деревья-тени, закрывавшие некоторые из домов своими силуэтами, и тогда мне казалось, что к увиденному пейзажу примешивались и какие-то ассоциации, словно я жила здесь всю жизнь, едва ли не каждый день видела этот канал, а теперь все воспоминания слились в одно ощущение домашнего тепла, смешанного с ностальгией по детству.
На остановке мы очень долго ждали автобус.
Камиль заметил светящийся красный огонек на камере, резко забрал ее у меня и, раздражаясь, сказал:
— Могла бы и смекнуть, что камера включена! — Он едва сдерживался от крика, а если бы знал, что она была включена не просто так, совсем бы вышел из себя. Но на наше с Маратом счастье, он ничего не заподозрил.
— Не смей никому давать эту кассету, слышишь? Никому! — обратился он к Марату, так как камера была именно его. — Вот так выскажешь мысль, тебя подловят, запишут, а потом на следующий день все знают, какую … сказал Камиль! И начнут осуждать или смеяться! Ты, …, эту кассету, как придешь домой, сразу прячь! Хоть, …, сейф для нее найди, только чтобы она у тебя была, ни у кого больше!
Я знала, что Марат никому не собирался ее давать. Это было бы совсем низко. Но я понимала, что он попросту не мог не записать этот поток вольных речей — иногда абсурдных, иногда слишком резких и не совсем приличных, но в целом абсолютно искренних, без притворства и позы, с желанием жить, звучавшем в каждом слоге.
И почему мы не можем хотя бы наполовину стать такими же свободными, как Камиль?
Хотя бы ненадолго.
Мысли мои блуждали, и я перестала слушать, что говорил Камиль, а когда вновь начала прислушиваться к его словам, в очередной раз удивилась способности этого человека переключать разговор с одной темы на другую, ничем не созвучную с предыдущей, и делал это он так легко и естественно, что трудно было понять, где заканчивается одна история и начинается другая: Камиль говорил про Марию Магданеллу, как он ее называл, про наказание, которое она понесла за блуд, и про что-то еще, что имело отношение к нему самому. Я так и не поняла, какая связь была у этих двух историй — а она, несомненно, была, понятная разве что одному Камилю. Марат слушал молча, время от времени кивая, но мыслями он был где-то далеко.
Камиль мог бы до бесконечности говорить о себе, приправляя свой рассказ непонятными или не совсем уместными сравнениями, которые он почерпнул из библии или откуда-то еще, но тут приехал автобус. Все мы обрадовались его прибытию. День был длинный, еще длиннее был вечер. Я порядком устала от болтовни Камиля. Послушать его — так все кругом порядочные сволочи. Кроме него самого, разумеется. От речей о смысле жизни и красоте не осталось и следа, и все то время, что мы ехали в автобусе, Камиль поносил кого только мог.
Уже подходя к своему дому, я вздохнула с облегчением: теперь можно было побыть в тишине и избавиться от того напряжения, которое не давало покоя весь вечер. Да, в чем-то Камиль был прав, иногда он мог рассуждать красиво и указывать на те стороны жизни, которые далеко не сразу бросаются в глаза. В иных обстоятельствах или в иной жизни он мог бы вдохновлять людей, но из-за раздирающих его противоречивых чувств, находиться рядом с Камилем было почти что невозможно. Поэтому я решила, что буду держаться подальше от таких безумцев. К тому же, думала я, Марат всегда мне обо всем расскажет.