Улицы Магдебурга
Шрифт:
Со стороны Шиллерштрассе, совсем не оттуда, где жил Ротгер, подъехал автомобиль Ротгера. Магнус замер, но тот не вышел из машины, а поднял стояночный тормоз и положил голову на руль, собираясь подремать четверть часа. Пользуясь случаем, Магнус снова позвал официантку.
– Принесите кофе, пожалуйста.
– Вам же нельзя, – заявила она.
Ему действительно было нельзя, но ему сейчас хотелось, ему было нужно.
– Фройляйн Грета, – Магнус закатил глаза, – Принесите мне, пожалуйста, кофе. Я очень вас прошу, всего тридцать граммов эспрессо, без сахара, черный, горький, горячий, я вас умоляю.
– Герр Вагнер, миленький, – засмеялась она, – Давайте я вам лучше что-нибудь с сахаром
– Фройляйн Грета, мне почти полтинник, ну какой горячий шоколад, – засмеялся Магнус, – Я вас буду любить до конца жизни, принесите мне эспрессо.
Она проследила за его взглядом и вздохнула.
– А вот герр Майер очень любит горячий шоколад, – заявила она, ставя перед ним крошечную чашку.
– Господь с вами, фройляйн Грета, – сдался Магнус, – Несите.
– Не буду, хватит с вас кофе.
– Тогда выпейте его сами и включите в мой счет, я умею быть благодарным.
И да, он умел. Майер дремал в машине, растрепанный, помятый, и Магнус смаковал горький кофе, который возвращал его в реальный мир. Четверть час прошла, и он отставил пустую чашку, а Ротгер поднял голову и вышел из машины, растрепанный, зацелованный, довольный. От души хлопнул дверцей, поднял голову и посмотрел вверх. Магнус за ним поднял глаза – он не выключил свет в комнатах, в легких сумерках стекла золотились, как окошки маяка. Господи, да Ротгер смотрит в его окна. А он сидит в «Коровке» и смотрит на Ротгера.
Когда Ротгер вошел в школу, Магнус немного выждал, прежде чем уйти. Когда дверь за ним закрылась, он сразу оперся на трость. Идти было совсем недалеко, Магнус даже не переодевал домашних туфель, чтобы дойти до кафе, особенно в сухую погоду. Но трость могла понадобиться в любой момент. А фройляйн Грета, наверное, думала, что трость это элегантный аксессуар.
В кабинете он включил все мониторы и погрузился в созерцание счетов за электричество. С ума можно сойти, если представить себе счета за аренду. Хорошо, что это в собственности. Налоги, отчеты, в следующем году придется поднимать стоимость обучения. Надо проконсультироваться с бухгалтером.
Магнус отодвинул счета и взял учебные планы мейстеров. Их изучению он посвятил несколько вдохновенных часов, наблюдая за тем, как разминаются классы. Иногда он откидывался на спинку кресла и смотрел на уроки, не затем, чтобы следить, как работают курсанты, а чтобы доставить удовольствие себе. Он сам указал, где установить камеры в каждом классе, чтобы иметь самую выгодную точку просмотра. Но динамики он включал только в классе Майера. Майер, легок на помине, как раз начинал урок. Это выражалось в том, что он чистил подошвы туфель щеточкой и ждал.
Ротгер отложил щеточку, обулся и встал. Все были на месте, можно начинать.
– Господа, кто скажет мне, какой размер имеет Besame Mucho?
Магнус слабо улыбнулся. Besame было, по его мнению, той самой «песнью песней» на все времена, которая была и будет вечно, знаменем рея над полчищами и поколениями. Но он также знал, что большинство считает ее плоской и затертой подошвами до дыр, мелодией, заезженной на конкурсах и показательных выступлениях. Что же, он всегда был на удивление плоским и тривиальным. Ему нравилось смотреть на классы Печатника. Печатник был красив и до потрясения технологичен. Там, где другие мейстеры были техничны, Ротгер всегда давал не технику, но технологию, которая состояла в том, что все тело нанизано на одну непрерывную нить, как марионетка на шляпную резинку. Его любимой фразой было: «Голова – это сплошная кость, и за ней всегда стремится все ваше тело». Хотя большинство курсантов голову использовало только для ношения прически, фраза застревала в пористой кости и оставалась там, покуда они созревали до того, чтобы
не просто запомнить, но и понять ее смысл.Он наизусть знал стандартную схему Майера – сначала тот проходил всех партнеров, потом принимался за партнерш. Он точно знал, почему так. У Ротгера болела спина и ему было проще сначала отдать все женские партии, проверяя партнеров, а потом приступить к тому, чтобы танцевать с девушками. Правило было железным – на каждом уроке мейстер непременно проходил тему с каждым курсантом. Наверное, потому они и показывали такие результаты. А может быть, просто старались, потому что в класс Печатника брали не всех.
Магнус подкрутил громкость, он любил Besame. Откинулся в кресле, подоткнул подушку под поясницу и приготовился хорошо провести два часа. Сначала он хотел спуститься и посвятить полчаса обходу классов, но он пропустил бы слишком много интересного занятия Майера.
Ротгер уже оттанцевал партнеров и приступил к девушкам. Besame было не только любимой темой, но и той, что так или иначе, в той или иной обработке предлагалась на конкурсах.
И вдруг он почувствовал, что не может удержать в руках партнершу. Неудачно поставленная на мысок туфля девушки поехала по натертому воском паркету назад, она потянула его за собой, и Ротгер, даже не задумавшись, имеет ли он право отпустить партнершу, наклонился, удерживая ее в балансе, прогнулся, подставил ногу… И вдруг почувствовал, как нитка, на которую было нанизано все его тело, внезапно стала раскаленной нитью накаливания, по которой пустили ток. От основания черепа прострелило вниз, стянуло, словно все тело собралось на резинку, и лампочка горячим цветком раскрылась слева на крестце.
В своем кабинете Магнус прильнул к монитору, ложась грудью на стол. Он сразу понял, что случилось, но был поражен тем, что курсанты поняли не сразу. Только когда Майер осторожно отмеряя каждое движение, отпустил партнершу, сделал пару шагов и застыл, подняв бедро и опустив плечо назад, вывернув лопатку и наклонив голову налево, курсанты заволновались. Кто-то подхватил Майера, кто-то побежал за льдом. Магнус поднял трубку и набрал внутренний номер дежурного врача. Этим словом гордо назывался массажист, которому Магнус сдавал кабинет в аренду за половину цены, но требовал смотреть любую травму на уроках.
– Эдвин, мухой в класс Печатника!
– Герр Вагнер, у меня клиент на столе… – неохотно признался тот.
– Эдвин, – Магнус никогда не повышал голос, от его тихого угрожающего тона зазвенели стекла в витрине, – Закрой его простыней, и если через минуту я не увижу тебя на мониторе в классе Печатника, ты вылетишь отсюда быстрее, чем скажешь «арабеск».
Через минуту Эдвин уже возлагал руки на поясницу Майера. Магнус покачал головой. Симптомы были ему известны, про спину Майера ходили легенды. Впрочем, и про его ноги, и про все остальное. Печатник Майер был легендой. А Магнус Вагнер уже не был, несмотря на кубки, на собственную школу. У него и прозвища не было, не заслужил. Знал, что в школе мейстеры зовут его между собой Непрощенным, а курсанты никак не зовут, а часто не знают в лицо. Ну да, есть какой-то владелец у школы, так это ведь всего лишь обслуживающий персонал, оплатить счета, починить проводку, нанять дежурного врача…
Эдвин скомандовал, и два курсанта подхватили мейстера и понесли в уборную, только для вида позволяя ему перебирать ногами над полом. Эдвин следом нес пустую скорлупу корсета. Магнус вздохнул и пощелкал кнопками на пульте. Уборная Майера была единственной, в которой он сам поставил камеру и скрутил включение с проводами, питающими свет. Включалась лампочка – включалась и камера. Курсанты положили мейстера на диван и откланялись.
– Эдвин, закройте меня одеялом, – выговорил Майер, запинаясь, – Прошу вас.