ТВари
Шрифт:
– Это истинный факт, особенно когда тебя для рекламы зубной пасты сняли.
– И рекламы йогурта!
– Меня на рекламу сниматься не приглашают…
– Потому что ты старый и некрасивый.
– Так что же ты тогда за меня замуж просишься? Ты найдешь и помоложе, с твоими деньгами, твоей славой и красотой, все мужчины в Москве твои.
– А мне и предлагали!
– Кто?
– А Массарский из спонсорской группы канала.
– Игорь, что ли?
– Да, Игорь.
– Так он же с Ирмой… Постой-постой, он что с ней, разошелся, что ли?
– Валера, ты отстал от жизни, Массарский с Ирмой больше
– Агата, я ревнивый, ты мне про это не говорила!
– Он меня к себе в Жуковку звал.
– Ты мне ни-че-го не говорила!
– А ты мне кто? Муж? Вот женись, тогда буду отчет давать, кто меня куда приглашает.
– Ладно, на Новый год решим…
– Жениться или нет?
– Ну, вроде типа того.
– Смотри, до Нового года далеко, увезут меня, украдут меня…
И оба понимали, что лгут.
И оба понимали в то же время, что эта ложь и есть их теперешняя истинная жизнь, которая называется словом «телевидение».
Истинная любовь в этой гламурной останкинской тусовке – только к себе. К своему рейтингу. К своей позиции в параде популярности звезд.
А любимый?
А избранник?
А сожитель?
А муж?
А это – как платья или авто. Вышел из моды, перестал быть лакированным и богатым – в корзину. В тренд-продажу.
И в этом честность жизни.
Они оба это понимали.
А если понимаешь, то зачем говорить об этом вслух?
Особенно когда голливудские правила приличия предписывают всегда улыбаться партнеру в глаза.
Натахе непреодолимо захотелось встретиться с этим молодым священником.
На неделе снова зашла в церковь. Подошла к свешнице, спросила:
– Где тот батюшка, что в воскресный день проповедь читал?
– Отец Николай? – переспросила свешница. – Он в шесть часов на вечерней службе будет.
Пришла на вечернюю службу. Оделась как полагается, беленький платочек, юбку длинную ниже колен. Молящихся в церкви мало – все на дачах, лето.
Старухи все с внуками по Киевской да по Савеловской дорогам на своих десяти сотках клубнику полют.
Отстояла службу. Потом дождалась, покуда отец Николай из алтаря выйдет.
Уже в цивильном. Смешной такой, в темном костюме, в белой рубахе без галстука.
– Отец Николай, – робко пискнула Натаха.
– Что вам? – вежливо и сухо спросил батюшка, остановился и склонив голову приготовился слушать.
Как она говорила в потоке речи и мыслей и что говорила, она уже и не помнила. Помнила только, что плакала, а потом вроде как и успокоилась.
Отец Николай вывел ее на улицу, спросил:
– Ела сегодня?
– Аппетита нет, – ответила Натаха.
– Тебе надо питаться, ВИЧ – такая болезнь, при ней организм требует хорошего питания…
И пригласил ее вместе потрапезничать.
– Мои все на даче, детки, матушка наша, я один тут теперь рядом, пойдем, чаем тебя напою.
– А не боитесь, я ведь заразная? – спросила Натаха.
– ВИЧ только со шприцем и при супружеских отношениях передается, а так можно и ко кресту и к чаше с ВИЧ подходить…
Так Натаха переехала в семью священника отца Николая. Работала по дому, помогала матушке, его жене,
по хозяйству и с детьми. Много читала, пела в церковном хоре. Через полгода стала получать зарплату, как певчая… Денег хватало. А на что надо? На книги, да на мечты…ГЛАВА 6
ДЕПУТАТ, ОЛИГАРХ И БОГИНЯ ПРАЙМ-ТАЙМА
Джон наконец-то был вынужден признать, что с большой настоящей работой, какой ожидал от него Махновский, он вероятнее всего не справится. Одно дело копеечные по столичным масштабам поганки прокручивать, да на все готовых провинциальных шлюшек на даче у друзей скрытыми камерами снимать, и совсем другое – организовать съемки настоящего многомиллионного телешоу в большой студии, когда от сумм спонсорских и рекламных денег запахи идут такие, что у всех присутствующих кружатся головы и у сопричастных к делу непроизвольно прорывается какой-то неконтролируемый сознанием смешок, как от чистого кислорода или от хорошей марихуаны.
– Я один такое дело да еще в такие сжатые сроки не потяну, – прямо признался Махновскому Джон. – Я тут подумал: а неплохо бы Мотю Зарайского притянуть, пусть нам поможет в Останкино в большой студии. Он как раз хотел с Ирмой работать, так и пусть поработает, а я сконцентрируюсь на спецпостановочной части на даче.
– Давай-давай, – Махновский с ходу одобрил идею Джона и протянул ему палец с перстнем для поцелуя, – этот Мотя все так же на ту твою Розочку душонкой своей заточен? Так ты и простимулируй его, пусть за девочку постарается, а денег я ему дам…
Зарайский вернулся из круиза загорелым и окрепшим. Рассматривание себя в зеркале теперь доставляло ему большое удовольствие, впервые в своей жизни Мотя перестал стесняться своего тела. За четыре месяца тяжелой работы палубным матросом по совместительству с работенкой трюмного машиниста, которую Моте ежедневно по двенадцать часов в сутки приходилось выполнять на паруснике «Дункан», тело его, за которое ни один уважающий себя тренер по фитнесу еще полгода назад не дал бы и трех рублей за его бесперспективностью, вдруг удивительным образом оформилось и налилось. И если Мотя принимал теперь перед зеркалом позы, подсмотренные им когда-то у культуристов, то позы эти теперь не выглядели карикатурными, как это было еще четыре месяца назад. Теперь в зеркале Мотя видел симпатичного молодого загорелого и даже спортивного мужчину средних лет. Теперь и костюмы на нем сидели совсем по-другому. Брюки в талии ему были потребны теперь на два размера меньше, а вот пиджак, наоборот, нужен был пошире в плечах.
Лай человеку другое тело, и душа его станет петь совершенно иные песни!
Песни о Розе. О ней Мотя не переставая думал на протяжении всего круиза. И проходя по каналам Голландии и Германии, вспоминал Розу, раскачиваясь и нещадно травя на волнах штормящего Северного моря, мечтал о Розе, идя по красивейшему в своем солнечном спокойствии Бискаю, душою летел к Розе, проходя Гибралтар, тосковал о ней, и любуясь несравненными красотами Адриатики, не забывал Розу.
В нечастые минуты отдыха, свободные от сна, вахты и бесконечных дополнительных работ, которыми то и дело награждали его кэп и старший помощник, Мотя читал найденного им на судне Джека Лондона. «Морского волка».