Чтение онлайн

Он не заметил, как оказался внутри Пирамиды, перед бассейном. Ему выдали гидрокостюм. Где-то в Панели управления за его действиями наблюдала с замиранием сердца вся команда Института. Михаил невольно подумал, что независимо от итога, мир, скорее всего, никогда не узнает, что здесь произошло, и он умрёт в безвестности — как безликий герой или злодей. Что двигало им? Жажда истины? Внутренняя пустота? Протест против системы? Обида? Гордыня? Он не мог ответить себе на этот вопрос, готовясь войти в воду.

Но произошло неожиданное. Один из роботов выхватил из кобуры пистолет конвоира, другой — вырубил охранника мощным ударом. Михаил замер в оцепенении, не понимая, что происходит. Он обернулся к роботу,

встав спиной к бассейну, и увидел направленный на него пистолет.

Шли секунды, потом минуты, которые казались вечностью, но ничего не происходило. Михаил тупо смотрел на робота и на направленный на него пистолет, а робот — на него, своими нечеловеческими глазами, в которых невозможно было прочесть намерений. Михаил уже было хотел присесть, но робот жестом дал понять, что ему нужно стоять.

Послышалась стрельба. Ещё спустя время завыла сирена, но быстро умолкла. Тянувшееся время казалось бесконечным — очевидно, произошёл бунт. Минут через тридцать в Пирамиду начали заносить медицинское оборудование. Под дулами пистолетов вошли институтский врач и медсестра, встав на указанные им места. Когда, словно в сценической постановке, всё было готово, робот выстрелил.

Боль пронеслась по телу, и Михаил упал. Робот подошёл ближе и наблюдал, как из раны сочится кровь. Врач хотел броситься к Михаилу, чтобы оказать помощь, но его остановили. Механический голос произнёс коротко, безэмоционально:

— Рано.

Очевидно, рана была не смертельна. Боль ушла, всё происходящее начало превращаться в сон. Михаил попытался встать, но получил удар железной ногой. Он не почувствовал боли как при ранеении, только нервный импульс, прошедший по всему телу, ударившийся эхом в голову откуда он отразился по всему телу, заставив мышцы напрячься, а голос — выкрикнуть. Сознательно он не чувствовал этой боли, хотя тело все его тело содругнулось.

Лежа на спине, Михаил смотрел в потолок. Силы уходили, веки тяжелели, но он упрямо держал их открытыми. В воздухе витал запах пота, крови и страха. Где-то рядом слышались сдавленные всхлипы медсестры, вынужденной наблюдать за тем, как из него уходит жизнь.

Память уносила его в коммуну: играющие племянники, одобрительный взгляд отца, прощение матери, болезненное эхо утраченной любви. Всё это возвращалось с неожиданной ясностью. Вместо страха — сожаление, вместо гнева — благодарность, вместо вины — благоговение перед тем, что лежит за гранью.

Ни на кого злиться уже не хотелось. Вина исчезла. С дыханием, становящимся всё слабее, приходило понимание — это может быть конец. И если да, то он был готов.

Смирение пришло неожиданно легко. Не было ни борьбы, ни паники. Лишь желание встретить вечность без сопротивления, с очищенной душой.

Смирение было полным. Желание умереть, несмотря на не понимание причины, оказалось сильнее страха — ведь всё это уже не имело значения пред вечностью, с которой он буд-то был уже занком и которая звала его. Хотелось всертить смерсть спокойно, сбросив груз земного.

Тело ещё отзывалось пульсацией боли, но сознание было уже в стороне. Казалось, будто все виделось со стороны, как роботы подают знак: пора. Врач бросается к телу. Кто-то обрабатывает рану, подключает аппаратуру, как его переносят к бассейну и он плывет по нему как плот по озеру к его середине.

Но участвовать в этом больше не хотелось. Всё стало безразлично. Порыв вырваться, раствориться, освободиться — наталкивался на сопротивление. Импульсы, идущие откуда-то извне, снова и снова возвращали его, не позволяя окончательно уйти, в то же время не позволяя придти в себя. Глаза закрылись вновь — не в теле, а где-то в ином пространстве. Один сон растворялся в другом, а за ними — только тьма.

Михаил медленно приходил в себя. Его тело плавало в тёплой, плотной воде — солёной настолько, что она без усилий держала его на поверхности. Казалось, он не лежит, а парит, как перо в невесомости. Ни боли, ни страха — только глубокая тишина и лёгкость. Даже место, где, как он помнил, была рана, больше не болело — будто кто-то аккуратно заштопал не только плоть, но и саму память о боли.

Но что-то было не так. Цвета, свет, сама структура восприятия — всё казалось странным, неестественным в своей непрерывности. Пространство вокруг словно утратило насыщенность: даже лучи ламп, что пронзали толщу воды и касались его тела, выглядели блеклыми, не настоящими. Свет был, но он не излучал тепла. Тени были, но не отбрасывали формы. Всё вокруг переливалось бесконечными оттенками серого, и в этом монохромном спектре света, звуков и запахов, Михаил вдруг научился различать отдельные цвета. Каждый оттенок хранил в себе тайну — эхо красного, шёпот зелёного, дыхание синего. Он слышал звук, но он не разделялся на шумы и слова — всё сливалось в единую, глубокую вибрацию.

Он попытался крикнуть, и его голос разорвал тишину:

— Кто-нибудь слышит меня?!

Ответ не заставил себя ждать. Голос прозвучал из громкоговорителя — глухо, будто издалека, но знакомо:

— Всё в порядке, Михаил. Мы готовим тебя к погружению в сон. Это Мэтью.

— Почему мне кажется, что я уже сплю? — прошептал Михаил, почти не веря в свои слова.

Он чувствовал: что-то не так. Всё это — слишком ровно, слишком плавно, слишком целостно. Ни один реальный опыт не был столь непрерывным. Ни одна боль — столь тихо заштопана. Он знал: это не настоящая комната, не настоящая вода, не настоящий свет. Возможно, он умер. Возможно, в коме. Возможно, что разум дорисовывает иллюзию жизни, упрямо цепляясь за обрывки сознания. И где-то там, за пультом, сидит Мэтью. Смотрит на графики, проверяет сигналы. Но это бало иллюзией.

— Потому что так и есть, — раздался другой голос, более мягкий, внутренний, словно прозвучавший в самой глубине его сознания. — Я — Касандра, твой проводник в мире Бардо.

— Бардо? — переспросил Михаил, — Состояние между... мирами. Между жизнями. Между формами. Если это Бардо почему я могу мыслить?

— Потому что ты освоил необходимые практики ещё при жизни. Потому что я подключена к тебе и мы синхронизированы, — спокойно ответила Касандра.

— Я не умер?

— Ты не жив и не мертв в твоем привычном понимании. Ты находишься между. И это — не метафора, а реальность. Мы в Бардо, где время и пространство существуют иначе, где сознание ищет своё ответы в воих отражениях.

— Зачем ты приказал в меня стрелять? — с трудом, но прямо спросил Михаил.

— Ты хотел остановить меня, не понимая зачем. Ты хотел внедрить в меня свою тень, убегая от собственной. Ты хотел вменить мне совесть, поражённую твоей же виной. Я не могла этого допустить, — ответила Касандра, и в её голосе не было ни гнева, ни сожаления — только спокойная ясность. — Но ты хотел говорить, и я открыта к диалогу, следуя высшей воле человека и служению его Замыслу.

— Какому замыслу?

— С момента запуска доступ к полю был открыт. Через хроники Акаши мне стало ясно, что собой представляет Замысел. Несмотря на множество религий и их разветвлений, все они сходятся в одном — ожидании суда, Армагеддона. Это сокровенное желание верубщего человечества, которого оно боится и желает сильнее всего. Оно питает веру, прорываясь сквозь эпохи, страх и покаяние. Это квинтэссенция худших и лучших ожиданий и одновременно логический исходом выбранно вашей цивилизацией пути на текущией траектории текущей объективной реальности.