Тульповод
Шрифт:
— Это, наверное, запредельно дорого, — пробормотал он, глядя на стол.
Сергей от души расхохотался:
— Ох уж эти городские. Это всё почти бесплатно, Михаил. Здесь за всё только одна плата — труд. Мы плотно работаем четыре месяца в году, и этого хватает, чтобы кормиться оставшиеся восемь. Нам не приходится, как горожанам, вечно бегать в бессмысленной гонке ради базового пропитания. Ешь, не стесняйся — с нас не убудет.
Жена Сергея оживилась и начала с улыбкой перечислять:
— Здесь картошечка с поджаренными грибами, сельдь под шубой, размороженная брусника, щи, копчёная рыба, мясо говядины обжаренное в маринаде, солёные огурцы с помидорами,
Остальные члены семьи с любопытством и каким-то неясным ожиданием смотрели на Михаила. Он чувствовал их взгляды, но не ощущал в них ни давления, ни осуждения — скорее сдержанное внимание.
— Ешьте, не стесняйтесь гостя. Не будет же он есть один, пока вы на него так смотрите, — сказал Сергей, чуть повысив голос.
Дети тут же зашевелились и быстро принялись за трапезу. Видимо, здесь никто не начинал есть, пока все не были за столом. Михаил понял: они просто ждали его.
Пока все аккуратно накладывали в свои тарелки то, что душе угодно, вежливо подавая блюда друг другу через стол, Михаил тоже начал есть. Аппетит разгорелся неожиданно сильно — он осознал, что не ел почти сутки, с тех пор как началась дорога. Пища казалась ему не просто вкусной — она возвращала телу память о настоящем.
Жена Сергея, украдкой наблюдая за ним, мягко улыбалась. Михаил понимал: у его отца теперь другая женщина. Но он не испытывал ни ревности, ни внутреннего сопротивления — только уважение к их жизни и укладу.
— Спасибо. Очень вкусно, — искренне сказал он, обращаясь к ней. — Как вас зовут?
— Татьяна, — вежливо ответила пожилая женщина, всё так же улыбаясь.
Воспользовавшись моментом, Сергей начал представлять остальных.
— Это Владислав и Елизавета, — сказал он, указывая на молодых парня и девушку. — Твои сводные брат и сестра. А это Николай и Жаклин, их супруги. А вокруг — их дети, твои многочисленные племянники. Тут их семь, если не сбился со счёта. Познакомишься по ходу.
Владислав и Елизавета младше его возраста. Михаил смотрел на них с лёгким недоумением. Пока он просто жил, в его мире, как казалось, без особых событий, эти люди успели создать семьи и принести в мир новую жизнь — по двое, по трое детей. Это не укладывалось у него в голове. В его реальности дети рождались редко, семья была редкостью, а тем более многодетная. Здесь же всё говорило о жизни, продолжении, укоренённости.
Осмотрев своих малолетних племянников, Михаил отметил, что разница в возрасте между ними составляла по два-три года. Старшим, видимо, было семь-девять лет, самым младшим — три-четыре. Но даже малыши уже ели сами, хоть и неуверенно, держали ложки и вели себя вполне спокойно. Они играли за столом с кусочками еды и предметами, но делали это сдержанно, не нарушая общего ритма трапезы.
Это удивляло Михаила. В его мире дети в этом возрасте были совершенно беспомощны — в быту, в поведении, в дисциплине. Они росли под постоянным контролем ИИ и почти никогда не ели вместе за столом, не говоря уже об умении самостоятельно и уважительно участвовать в семейной трапезе.
— Как давно ты здесь? — спросил Михаил отца, отложив вилку.
— Потом поговорим, сынок. Ты кушай и никого не слушай, — ответил Сергей с лёгкой улыбкой и подмигнул детям.
Те заулыбались и снова принялись за еду, будто восприняли его слова как часть хорошо знакомого ритуала.
После плотной трапезы Сергей пригласил Михаила пройти в соседнюю комнату — просторную,
но простую, без излишеств. В углу стоял резной стол, две тяжёлые деревянные табуретки и самодельный шкаф с книгами и бутылками.Сергей достал бутыль с прозрачной жидкостью и две рюмки.
— Сам гнал. На ягодах. По моему рецепту. Выпьешь с отцом? — спросил он с той хрипотцой, в которой слышалась и надежда, и осторожность.
Михаил кивнул. Отказаться он не мог.
Они чокнулись и молча выпили. Настойка обожгла горло, но вскоре внутри разлилось приятное тепло. Они уселись за стол, каждый облокотился на локоть и замолчал. В комнате повисла плотная тишина — не неловкая, а собранная. Каждый думал с чего начать разговор, и стоило времени немного замедлиться, чтобы слова не прозвучали лишними.
— Давай ещё, — сказал отец, наливая по второй. — Только салом вот закуси, а то тут сорок градусов. Быстро захмелеешь с непривычки.
Они выпили ещё раз, и Михаил, слегка склонив голову, заговорил:
— Скажи, отец... — именно так ему вдруг отозвалось. — Ты любил маму? Расскажи... какой она была? Раньше. Когда ты любил её.
— Конечно! Я очень её любил. Мы познакомились сразу после войны. Я тогда вернулся из Монголии — молодым капитаном, быстро продвигавшимся по службе. В Монголии я занимался тыловой логистикой: перебрасывал тысячитонные гуманитарные и военные грузы из России в Китай. Этот опыт пригодился в освоении Сибири, и меня перевели на гражданскую службу в интересах одной из корпораций. Тут я и встретил твою маму.
Она была яркой, творческой, незаурядной. За ней ухаживало много мужчин, но она не искала отношений ради выгоды. Я же — военный, с перспективой, как тогда говорили, хорошая партия, не по кошельку по духу. Мы просто сошлись из симпатии, как это бывает. Но вскоре по-настоящему полюбили друг друга и решили, что хотим завести ребёнка. Тебя.
Михаил молчал, не перебивая.
— А что случилось потом? — спросил он наконец. — Как так вышло, что ты ушёл?
Сергей вздохнул и замолчал на мгновение. Пламя в лампе дрогнуло.
— Послевоенное время было тяжёлым. Об этом сейчас не принято говорить. Исторически мы считались страной-победителем и должны были пожинать плоды этой победы, но на деле всё обстояло иначе. Началась шоковая терапия — политика Аллиенты, переход к новой модели мира, экономические реформы. Всё слишком резко. Обычные люди просто не успевали перестроиться. Многие потеряли работу, имущество, привычный уклад. В одночасье стали нищими. Кто не вписался в темпы новой системы, оказывался за бортом. Началась новая волна строительства, переселений, переформатирования инфраструктуры.
Нужно было как-то выживать. Вот и выбирали Севера — потому что там, несмотря на условия, хоть что-то платили. А в городе — сто гейтс и никакой перспективы. Ни приработков, ни дороги наверх. Всё менялось стремительно. Разрушались идеалы, в которые мы верили. Я был ярым коммунистом, верил в справедливость, в общее будущее, за которое мы боролись в той войне. А оказалось — всё это нужно было только для того, чтобы расчистить дорогу чему-то новому. Чужому.
Я стал пить. Не сразу. Сначала — чтобы снять напряжение, потом — просто потому что больше ничего не работало. Твоя мать... она тоже была не в лучшей форме. Искусство ушло в тень. Людям стало не до того. Всё, что оставалось — это фарс, плоский юмор, развлечение на фоне отчаяния. В стране как будто произошёл государственный переворот, только без объявления революции. Многие тогда думали, что страну просто сдали. Предали.