Трава и солнце
Шрифт:
– Смешно как-то.
– А ты чего остановилась?
– Аверя стал сердиться.
– Ведь шла куда-то?
– А теперь хочу с тобой поговорить.
– А мне некогда. Иди, куда шла.
– Некогда, а сам стоишь... Сейчас плетень упадет.
– Плевать!
– Аверя едва сдерживал себя.
Раздался стук туфелек, и Аверя увидел Фиму с корзиной на руке. Не хватало еще одной!
– Отторговалась?
– спросила Алка.
– Сколько выручила?
– Тебе не сосчитать.
– А все-таки?
– Сама поторгуй - узнаешь.
– Голос Фимы был глух и недобр.
–
У Фимы сузились глаза.
– А мне удобно. Я врожденная торговка!..
– Ну, раз так...
Фима глянула на Аверю и, кажется, все заметила, потому что глаза ее перестали быть холодными, а в краешках сжатых губ неуловимо затрепетала улыбка.
Аверя сделал ей таинственный знак: повел бровью на Алку и тихонько мотнул головой в сторону - уведи, дескать.
– Аверчик, - попросила Алка, - пойдем завтра купаться на Дунаец, туда, где кино крутили... Хорошо?
– Ладно, - тут же согласился Аверя. Он готов был на любое, лишь бы отделаться от нее.
– Только не с утра, а попозже, после двенадцати.
– Ладно.
– Ну, пошли к нам, - заторопила ее Фима и подтолкнула плечом, - я такую книгу сменяла в библиотеке...
Больше Аверя ничего не слышал. Он попятился назад, юркнул в пустынный проулочек, перелез через плетень, сверкнув незагоревшей белизной зада сквозь порванные трусы, и под айвами и черешнями стал красться к своему дому.
Глава 2
ФИМА ИЗ "ВТОРОЙ ВЕНЕЦИИ"
Кладь была неширокая, в две доски, и Алка шла не рядом, а сзади. Обдавая шею Фимы теплом дыхания, она без умолку лопотала о том, что на пляже прибавилось еще две палатки туристов. Одна - удивительно красивая, не похожая на остальные, разбитые ранее, наверно, из нейлона, вторая обычная, какие продают и в их магазине.
В одной из этих палаток, по ее словам, все время раздается музыка, слышится смех, и ее обитатели, видно, не скучают Неподалеку от новых палаток стоит серый "Москвич", на нем, наверно, и прикатили сюда.
Фима слушала ее вполуха: мешали собственные мысли - уж очень не хотелось являться домой с Алкой. Бабка с матерью начнут про семечки спрашивать, деньги подсчитывать. Уж Алка не упустит случая и пойдет по городу языком молотить, что и как.
Жаль, что дом был недалеко, и как ни шла Фима медленно, никак не могла придумать причины, чтоб отвадить Алку.
Помог делу братишка Локтя; в зрелые годы его будут величать Галактионом. Он сидел на приступочке против калитки в их дворик и удил рыбу. Рядом, как воробьи на проводе, сидели еще четыре существа: Федька, по прозванию Лысый, - волосы его были до того белы и редки, что, казалось, их вообще нет; братец Акима, кривоногий и упитанный Саха; молчаливый, но чрезвычайно озорной и отчаянный Толян; четвертый был полосатый котенок Тигрик.
Локтя удил серьезно и обстоятельно, как и подобает дунайскому рыбаку, а остальные рассеянно поглядывали на пробочку поплавка и чирикали кто о чем. Самым заинтересованным лицом во всей этой компании был Тигрик, отпробовавший уже два снятых с крючка
малька. Видя, как вокруг поплавка разбегаются круги, он замирал в предвкушении веселого хруста косточек, и худенький хвостик его нервно шевелился на досках.– Подсекай!
– скомандовал Саха.
– Не торопись, дай заглотить, - предупредил Лысый.
– Ну и откусили червя, - холодно констатировал Толян.
Локтя дернул и вытащил пустой крючок. Малыши стали издеваться над ним.
– Дай-ка сюда.
– Фима вырвала из рук брата удочку, скатала в пальцах шарик из хлеба, предварительно поплевав на него, чтоб плотнее был, и быстро насадила на крючок.
Воцарилось злорадное ожидание.
Котенок терся об ее ногу и мурлыкал что-то задушевно-кошачье. Наверно, это-то и мешало ей сосредоточиться: под радостное улюлюканье ребятни мальки, сверкнув в воде искрой, то уходили во время подсечки вглубь, то на лету срывались с крючка и шлепались в воду.
Алка, стоявшая рядом, все время канючила:
– Ну чего ты, маленькая? Связалась с кем...
Фима точно не слышала ее.
– И вправду капитанка ты, верно тебя дразнят... Вот возьму сейчас и уйду.
Фима катала в пальцах новый хлебный шарик.
Алка сдержала слово. Когда ее голубенькое платьице исчезло за углом поперечного ерика, Фима подала Локте удочку:
– Держи... Видно, мальки берутся только у мальков, а взрослых не признают.
Подхватила корзинку и толкнула калитку.
К домику вела ровная, усыпанная крупным песком с ракушками дорожка, аккуратно выложенная по краям зубцами кирпичей. Возле домика цвели ирисы. Вокруг росла черешня с айвой, а на грядках поспевала клубника. Домик их, как и все дома Шаранова, был из камыша, обмазанного илом, и был очень стар - лет сто, наверно, простоял; на побеленной стене кое-где чернели молнии трещин. Поэтому-то метрах в пяти от этого дома виднелся новый каркас из сох - жердей, плотно обшитый камышовыми стенами.
Мать, половшая клубнику, выпрямила спину:
– Принесла что обратно?
– и запачканными землей руками потянула к себе корзинку.
– Боже праведный, и половины не продала!.. Чем же ты это занималась?
– Не нравится - могли не посылать.
– И не посылали б, кабы не бабка. Не видишь - второй день разогнуться не может...
– И уже милостивей добавила: - Ну иди покушай.
Первое, что почувствовала Фима, войдя в дом, - запах жареных семечек, и вздохнула: и все это на ее голову! Скорей бы уж бабка поправилась.
Бабка по дешевке покупала на базаре у старух украинок мешок-другой привозных семечек, поджаривала на сковородке и, когда была не в церкви, торговала ими, зарабатывая немало - два-три рубля в день.
Подсолнухов здесь не сажали, потому что уж очень мало было в городе земли. Огородики у домов из ила. Ил выбирался из канав, выбрасывался под стены и вокруг, чтоб не подмыло дом по весне в большую воду, когда тают снега. Поэтому-то и образовались в городе сотни затопленных водой канав-ериков. Сажали на этих огородиках самое полезное и доходное: виноград, клубнику да черешню с айвой. А на подсолнухи не было места.
– Давай сюда.
– Бабка протянула сухую и костистую рябоватую руку.