Тишина
Шрифт:
Гантман сжал кулаки. К лицу бросилась кровь. Повернувшись спиной к Игнату, он крикнул в толпу:
– Это ложь!... Как вы можете верить, граждане! Вы клевещете сами на себя.
Тот же невидимый, блеющий голос спросил:
– Это поп врет, выходит?
Вспыхнули злые молнии мужичьих глаз. Заговорили, задвигались, наметая пыль и пыль плыла к солнцу - доброму, пригревающему, последнему в лето.
Подняв кулак, Игнат Маркелов медлил с минуту, метнул глазами в сторону Спаса и разжал пальцы.
– Зовите попа: узнаем доподлинно!
– Верно.
–
– Поп правде служит.
Гантман сел, сгорбившись.
Пылающее солнце ложилось за селом на поля, таящие тишину.
Когда Гантман поднял голову и перед собой увидел о. Александра, его охватило жгучее омерзение: священник был бледен, глаза его смотрели таинственно-скрытно. Ворот серой рясы был загнут за шею и шею охватывала серебряными квадратами толстая цепь.
Игнат Маркелов снова выступил вперед, усмехнулся.
– У нас тут, батя, спор вышел с товарищем. "Мы, - грит, - не немцы. Кто так говорит, врет!" Это про тебя, батя, выходит.
Священник задрожал, посмотрел Гантману в глаза: они жгли, впиваясь в сердце. Правда, прекрасная правда была в глазах человека, а выше правды было голубое бездонье и в нем колдовал коршун.
О. Александр усилием отвел глаза.
– Ну как же, батя, а?
И тишине, покою осеннему, ответил священник глухо, мучительно медленно:
– Я говорил неправду.
– И схватился рукой за сердце, побледнев внезапно.
Гантман вздохнул. Маркелов угрожающе шагнул вперед и круг человечий замкнулся перед священником.
Подойдя вплотную, Маркелов лениво поднял руку. Гантман увидел, как о. Александр откинулся назад, все еще держась за сердце. Кто-то из толпы с силой оттолкнул вперед. Священник упал на грудь Игната.
– Так ты мутить тут приставлен?... Ты... божья пешка... Ух! Маркелов размахнулся.
– Стойте!
– повелительно крикнул Гантман.
– Он... прав. Оставьте его!
О. Александр поднял голову, глаза стали сумасшедшими. Смешно захлебнувшись, он взмахнул широкими рукавами рясы и упал замертво.
– -------------
Прилетел сумеречный ветер, поиграл пылью: взбросил ее серым дождем. Человечьи спины пригнулись к земле в уровень, как на молитве. Человечьи уши слушали, как звенит тишина.
Никто не двинулся. Только Игнат Маркелов обернулся к крыльцу: Гантман исчез.
Сдвигая брови, Маркелов долго смотрел на пустой стол, на шапку свою, прикрытую листом бумаги.
В потемневшем небе кружил коршун, вытягиваясь сладострастно в ожидании.
– -------------
V.
Творожнички.
Всю ночь, не выпуская из рук нагана, Гантман просидел на стуле против окна, не зажигая лампы, а ночью была буря.
В этом краю всегда ранние весны, веселые, в солнечных пятнах. Прилетают журавли: ими всегда полны соломенные крыши. И, когда солнце, журавли хлопотливо копошатся в соломе и без конца кричат от тепла и радости. А когда солнца нет, прячут клювы в широкие крылья глубоко, зябко и втягивают лапки свои в оперенья, согревая их по очередно. Так, прокричав, положенное время, улетают журавли - бездомные странники - в одну из ранних зорь туда, где доброе солнце, где дольше
лето и можно без конца кричать от тепла и радости.А здесь осень уходит сразу. Вчера огненный шар солнца еще ложился за поля, а сегодня - утро пришло, налитое свинцом и вымостило небо в асфальт.
И серо-сырое лицо было у хозяйки.
Войдя, она поставила на стол миску с молочной кашей, тарелку с пирожками, и в комнате сразу запахло постно.
– Ишь, удумали что... Дурь-то какая...
– Вы о чем?
– спросил Гантман, садясь к столу.
Хозяйка вздохнула, утерла передником сальные руки.
– Вчерась-то... Хулиганы. Босотва. К человеку пристали, а человек хорошее к ним замыслил.
Гантман молча ел кашу. Ел впервые за сутки. Хозяйка стояла у стола и на столе забытый лежал револьвер.
– Я этого шуму как боюсь...
– Какого шума?
Ткнув пальцем в наган:
– От орудий.
Гантман внимательно посмотрел на женщину: лет тридцать, лицо рыхлилось от сливок и масла и рот был купеческий, широкогубый, сочный.
"Кулачье" подумал Гантман, вонзил ложку в кашу и каша стала невкусной.
– Слобода... Палку нужно. Бесштанные. Царя нету и - хорошо. Слушать-бы, что умные скажут... Жид, жид. Ну и что? Какое дело? Повсегда жиды царя бывшего допекали народу на пользу. Я жидов знаю.
Задумалась, раскачивая плечи.
За окном шумел ветер, бил в стекло мокрыми ветвями ракитника.
– Покушайте творожничков: хороши...
За дверью в хозяйской половине что-то передвигают и, кашляя, зовет хозяин:
– Паша, а Па-ашь!
И Паша - Пелагея - берет со стола миску с недоеденной кашей, отходит чуть и смотрит на Гантмана.
– Не были вы раньше: что тута натворили... Пожары по ночам, воровство... Страх. Все от Паскевичевой усадьбы поживились (она усмехнулась). Богатыми стали. А посмотреть - мужик мужиком, необразованность, страм. Позабрать чужое, си...
– Паша, Па-ашь, - зовет голос за дверью.
Пелагея морщится.
– Да иду-у... А попа нашего жалко. Маркелова Игнашку взять да повесить-бы, убийцу.
– Как... убийцу...
Гантман встает. Он ниже Пелагеи. Она снова ставит миску на стол и, наклоняя грудь, улыбается озорно:
– Ну да! Кулак у него урожайный, спаси господи.
Гантман опускает глаза: в них отчаяние и бессилие. Ими не убедить в неправоте, а слова мертвы вдруг.
Значит, все видели только поднятую руку. Только. И когда священник упал, эта рука стала рукой убийцы...
– Что вы... Помолчите.
И вдруг темнеет комната: рот Гантмана смыкается с силой ртом Пелагеи - сочным, раскрытым жадно и слышен в мгновении скрежет зубов.
Под тяжестью скрипнул стол - Гантман дернулся назад, ошеломленный, а Пелагея вздыхает, выпрямившись:
– Молчу-у.
– -------------
VI.
Пистолет-с.
На дворе хозяйский работник, натужившись, ладил хомут, прижимаясь к кобыле. Хозяин, запахнувшись в шубу, стоял на крыльце и приказывал:
– Им, сукиным сынам скажи, чтоб мололи чисто. А ежели уворуют... Сам перевешаю, не доверю.