Чтение онлайн

Тот человек, упоминание о нём, о первом и единственном отце всех... всех её воплощений, всех её детей и матерей, тот человек был болен. Его расстройство, толкнувшее его на эксперимент со своим семенем, дало жизнь Медноликой Лаитан. И отняло множество нерождённых жизней, чьими поступками можно было бы гордиться. Или ужасаться.

Боль, надолго поселившаяся внутри тела, теперь не имела ничего общего с тем чувством, которое, будто очнувшись ото сна, разливалось по жилам Лаитан. Яд, сковывающий плоть, выедал душу до последней капли. И Лаитан не могла бы описать все, что ощущала.

Взгляд,

в котором читалось понимание и осознание неизбежности своей судьбы. Любовь, пронесённая через тысячи лет. Потеря, о которой все эти века можно было помнить, но нельзя было бы пережить. Ожидание, надежда, горячие руки, страх, ужас, боль и смерть, радость встречи, часто бьющееся сердце, ударами заглушающее все остальные звуки.

Быть и не быть одновременно. Стать всеми, кто тёк в жилах каплями древней крови, вспомнить их лица, видеть их вокруг и терять себя, свою душу, свою личность, свой рассудок. Говорить с каждой, кто был до неё. Спорить с той самой, что дала жизнь первой из них.

И всегда, всегда ждать. возможно, он еще вернётся. Возможно, он откроет дверь, выжжет толстые стволы лиан, даст ей руку на смертном одре, скажет то самое, ради чего стоило пережить века и тысячи лет.

И знать, чувствовать, словно острый стилет, входящий в сердце медленно и неумолимо - этого никогда не будет.

Что может чувствовать человек, зная о том, когда и где умрёт? Будет ли он прощаться, найдёт ли нужные слова для тех, кого он ценит и кто ценил его? Сможет ли сказать и сделать все, не сожалея об упущенном времени?

Нет.

Внезапная, гордая и яростная смерть была бы подарком. Но вместо неё Лаитан должна дойти до Отца, сделав там то, ради чего ее создали. Не дали жизнь, не подарили, чтобы потом отнять, а лишь показали. Будто картинку, на которой вот эта точка и есть Лаитан. А от точки движется дорога к последней черте, ради которой и была задумана вся картина. Ей дали прожить свой век, чтобы она дала жизнь другим, оставшись в старом мире горсткой пепла, пустой оболочкой без души разума, чье тело откроет дорогу прочь остальным.

И как теперь можно идти, зная истории тех, кто начал путь?

Чужая жизнь была наполнена чужой болью. Столь нестерпимой и отчаянной, что она выжигала на теле узоры. Ужас и страх жить, зная, как и зачем, вытеснили рассудок.

Она не знала, что это такое, быть с тем, кто любит и быть любимой. Ее боялись, ужасались ее имени, уважали и подчинялись. Она была царицей, символом и вечным Мастером Мастеров. Ее душа спала и ждала часа, когда сможет покинуть оболочку. И теперь уже навсегда.

А эти тени - черные, серые или даже гнилые - они все принадлежали не ей. Кому-то другому. Это кто-то другой жил, отсчитывая минуты и дни до часа, когда придётся отдать тело в вечный лед склепа, погрузив разум в столь необъятные пещеры с кристаллами, что он станет одним из величайших управителей мира. Это кто-то другой, старея и воспитывая своё дитя, хранил память об ушедшем в эти кристаллы. Это не ее старческая рука поглаживала кудри медного цвета, не в силах признаться, что ждёт эту новую жительницу будущей Империи. Это не на неё смотрели черные, как ночное небо, глаза, не удержавшись

и в последний раз оглянувшись на пороге помещения, из которого валил ледяной туман, где пропадало все живое навсегда.

Это не ей дали прожить и пережить, не она видела смерть Креса и свою, не с ней говорили люди и не ее отец стал тем, кто положил традицию ужасающего взращивания себя в каждой из своих дочерей, вырождая их, обрекая на замкнутый цикл, строго рассчитанный и чётко выверенный до последних дней солнца.

Не она, не ей, не ее разум, не ее чувства...

Лаитан металась по постели, когда ее пытались удержать жрицы и воины Долины. Плача и смеясь, расставаясь с разумом и чувствами. И не к ней подошли тхади, чьи руки заставили рот разжаться, вливая в него вонючую жидкость.

Лаитан всхлипнула, давясь отголосками невообразимого чувства потери. Потери жизни, судьбы, тепла и ощущения чужого тела рядом, когда за окнами будет биться плетьми ледяная тьма, а с рассветом мир станет прозрачно-хрустальным и снежно-белым.

– Пора с этим заканчивать, - шепнула Киоми Ветрису, закончив перевязку. Варвар погладил женщину по голове, вглядываясь в затихшее неподалёку тело Лаитан.

– Она нам нужна, - неуверенно протянул он.

– Она нужна, - согласно кивнула жрица.
– А он?
– Киоми дёрнула головой в сторону северянина.
– Остался последний переход, и он ранен.

Они проводили взглядами Морстена, находящегося в кругу своих людей. Лаитан в это время, резко подскочив с земли, бросилась в кусты неподалёку. Три жиденькие веточки меж камней не смогли заглушить громких звуков опорожнения желудка. Северное снадобье приживалось не у всех. но с гарантией отгоняло дурные мысли о смерти. Трудно желать чего-то, кроме покоя и забвения, когда тебя полоскает в трёх ветках от своих же людей. Но еще труднее умереть на коленях, в луже блевотины и дурно воняющего снадобья тхади в ней.

Лаитан остро желала сгореть на месте, но только бы прекратить прилюдные унижения.

Игра Ветриса

– Ветрис... Ветрис...

Коэн помотал головой, очутившись в каком-то тёмном месте, без намёка на пол, потолок, стены. Он мог двигаться, но двигаться было некуда, и варвар только пожал плечами. Но и тела не было, только разум. Что-то такое он вспоминал, когда обращался к памяти предыдущих воплощений Коэна, которых за прошедшие тысячи лет накопилось прилично.

– Пятьдесят два целых, девять сотых, - уточнил бестелесный голос, звучащий откуда-то сзади.

Ветрис повернулся назад, повинуясь инстинкту воина, но добился лишь потоков мерцания синего и голубого цветов, волнами разошедшихся вокруг себя. Это приятно разнообразило окружение, но было бесполезно.

– Девять сотых?
– с недоверием спросил он у невидимого собеседника.
– Почему так много?

– С момента последнего обновления ядра личности сроки жизни сократились, - объяснил все тот же спокойный голос, напоминавший интонациями учёных Долины.
– Теперь можно рассчитывать на две-три сотни лет, не больше. Но несчастные случаи и войны портят статистику.