Телохранитель
Шрифт:
Лида уже пять дней не выходила из дома. Приболела — не то простудилась, не то ослабла. Все еще сказывались на самочувствии последствия московских передряг. В полдень позвонил Семенов. Спросил, можно ли собраться у нее на квартире, потолковать, попить чайку. Послушать музыку, ее любимого Вертинского.
— Буду ждать, угощу пирогами, — не раздумывая, ответила она.
Лида знала Семенова как человека стальных нервов. Он благополучно выходил из самых невероятных переделок. С 14-летнего возраста ходил с бомбой и с револьвером за пазухой.
Семенов Григорий Иванович — 27 лет, родился в городе Юрьеве Лифляндской губернии в семье
Раздался звонок. Лида открыла дверь и увидела, что пришел Федоров-Козлов, довольно известный террорист. Он отличился в дни Февральской революции. Опознал на улице закоренелого черносотенца Лаврова и тут же его убил.
— Первая ласточка, — улыбнулась Коноплева. — Входите, Филипп Федорович, не стесняйтесь.
— Благодарствуем, — Федоров-Козлов осторожно сел на краешек стула и сразу как бы слился со стеной. Он удивительно умел выбирать места. На партийных совещаниях и митингах всегда стоял в стороне. Не выделялся, не обращал на себя внимания. Коноплева подумала, что если бы ей пришлось описать внешность Федорова-Козлова, она просто не смогла бы сказать ни одного слова. Он какой-то безликий. И просто совершенно не похож на террориста. Филипп Федорович не любил распространяться о совершенных «подвигах», зато охотно говорил о цветах. Знал о них все досконально. Восторженно описывал их красоту, подробно объяснял, как выращивать рассаду, когда нужно ее пересаживать из горшков в почву. Голос боевика, тусклый и сиповатый, когда он говорил о цветах, становился мягким и бархатным.
Федоров-Козлов был фаталистом. Во всем и всегда он покорялся судьбе. Бояться смерти глупо. Она человека хоть под землей разыщет, коли пришел его час. А коли так, никакие опасения не страшны. Суждено человеку погибнуть, к примеру, сегодня в полночь, значит, приберет его смерть в указанное время. Доморощенная философия сделала Федорова-Козлова абсолютно невосприимчивым к вещам, которые его сообщникам казались губительными и страшными. «Садовник» был готов идти куда угодно и на что угодно. Ему безразлично, на каком расстоянии взрывать бомбу — вблизи или подальше от себя. Если не суждено умереть — в руках разорвется, и жив останешься, а написано на роду — не спасешься, хоть зашвырни за версту.
Накинув узорную шаль, Коноплева подошла к окну: лето, а она зябнет. Нервы?
Снова позвонили, пришли сразу трое — Зеленков, Иванова и Усов. Едва поздоровались, явился Семенов, а с ним щуплый, но очень подвижный, по виду мастеровой, боевик Сергеев. В прихожей Семенов, незаметно для спутника, коснулся руки Коноплевой. Лида зарделась. Григорий был скуп на ласки. Но и это мимолетное, едва ощутимое прикосновение значило для нее очень много…
— Все в сборе, Григорий Иванович.
— Очень хорошо. Начнем.
К террору Семенов пришел не сразу. Мысль о терроре против большевистских руководителей зрела постепенно, подспудно, и, наконец, оформилась в нечто конкретное. Большевики захватили власть насильственно. Правят против воли народа. Губят революцию, режут ее крылья, значит они — злейшие враги. Следовательно, большевиков надо уничтожить, в борьбе с ними хороши любые средства, в том числе и индивидуальный
террор.Мысль о терроре теснились в голове, мутили душу Семенова, и он решил поделиться ими с видным членом ЦК ПСР Дмитрием Дмитриевичем Донским. К этому его побудила Елена Иванова. Донской решительно поддержал индивидуальный террор. Семенов воспрял духом. Раньше ему казалось, что время террористов-одиночек, стреляющих в лидеров противника, безвозвратно миновало.
Не ограничившись разговором с Донским, Семенов нагрянул в издательство «Революционной мысли» к Гоцу. Правда, Абрам Рафаилович держался почему-то покровительственно и чрезвычайно официально, но когда речь зашла об индивидуальном терроре, Семенов снова увидел Гоца таким, каким он был всегда: решительным, жестким, неуступчивым. Потеплевшим голосом, доверительно сказал:
— Большинство членов ЦК — за террор.
— А Чернов?
— И Виктор Михайлович тоже.
Семенов помолчал и, считая вопрос решенным, спросил в упор:
— С кого начать?
— С Володарского. Он — душитель свободы слова и печати. К тому же превосходный оратор. После его выступления немало наших переметнулось к большевикам.
Итак — Володарский! Все без исключения противники Советской власти считали его последовательным проводником в жизнь ленинского Декрета о печати, принятого Совнаркомом на третий день Октябрьской революции 27 октября 1917 года.
«В тяжкий решительный час переворота и дней, непосредственно за ним следующих, — говорилось в Декрете, — Временный революционный комитет вынужден был предпринять целый ряд мер против контрреволюционной печати разных оттенков…»
Немедленно со всех сторон поднялись крики о том, что новая власть посягнула на свободу слова и печати. На сам же деле, Советское правительство обращало внимание трудящихся на то, что кадетская, меньшевистская и эсеровская пресса отравляет умы и вносит смуту в сознание народных масс.
Для проведения Декрета в жизнь создавались специальные комиссариаты по делам печати. В Петрограде комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации стал член Петроградского совета В.Володарский.
Гольдштейн Моисей Маркович (В.Володарский) — 26 лет, проживал в США, в апреле 1917 года вернулся в России. Необычайно популярен, прекрасный оратор.
— …Так вот, товарищи, — продолжал Володарский, — окопавшиеся в этой газете люди под видом опечаток распространяют лживые, провокационные слухи. Они создают нервное, агрессивное настроение. С помощью сенсаций пытаются поколебать умы, нанести удар в спину Октябрьской революции, подорвать основы Советской власти. В тяжелый момент, когда общественного спокойствия и так мало, когда жизнь каждую минуту хлещет трудящихся по нервам, красть это неустойчивое спокойствие, воровски подкладывать поленья в костер, на котором и без того достаточно жарко — колоссальное преступление.
Печать, товарищи, оружие огромной силы, и если вы сознательно им пользуетесь против Советской власти, мы вырвем его из ваших рук…
Последние слова потонули в шуме оваций. Многие встали со своих мест.
И никто, конечно, не обращал внимания на маляра Сергеева, который необычайно внимательно слушал комиссара Володарского. В закапанной красной куртке, он скромно сидел в сторонке, чтобы не испачкать соседей — видимо, прямо с работы. Лицо у него было круглое и добродушное. Курносый нос усеян рыжими конопушками…