Телохранитель
Шрифт:
Владимир Ильич действительно очень сильно привязался к Инессе, но в то же время не хотел терять и Надежду, которая сала для него не только заботливой женой, но и верным товарищем…
Отношения в семейной жизни у Владимира и Надежды складывались непросто. Официальное церковное бракосочетание Надежды Константиновны с Владимиром Ильичем состоялось 30 августа 1898 года. Семейная жизнь двух марксистов не задалась сразу. Суть разлада, однако, никогда не имела прямого отношения к их идейным разногласиям, которые к тому же были минимальны. Размолвки новобрачных также лишь в незначительной степени восходили к конфликту Владимира с матерью своей жены, Елизаветой Васильевной Крупской.
Причина ссор, наконец, никоим образом не была связана с сексуальной дисгармонией партнеров: оба они были весьма консервативны в сексе, и не требовали друг от друга больше, чем были в состоянии дать. Реальная же причина так и неизжитого конфликта супругов находилась далеко за пределами сплетен, гипотез и пошлых псевдоисторических анекдотов — в сфере литературы. Ленин, будучи с детства чрезвычайно тонким ценителем лирической поэзии, всю жизнь находился под впечатлением блоковских «Стихов о Прекрасной даме» и всех встреченных женщин соизмерял с поэтическим идеалом. «Отзывчивый товарищ Надежда» с этим идеалом не соотносилась даже внешне, только в 1909 году, в Париже, Ленин встречает Ее, кристально чистое воплощение блоковской женщины.
Пик близости Ленина и Инессы пришелся на 1912-13 годы. Все это время Инесса была рядом. Она переезжает вслед за семьей Ульяновых, всегда живет поблизости, часто встречается с Лениным и Крупской. К Инессе всем сердцем привязалась мать Крупской, которая любила поговорить и покурить вместе с «русской француженкой». Инессе, которая была матерью пяти детей, полюбила не только Ленина, но и всю семью Ульяновых. В 1912 году, когда Ленин и Крупская переехали в Краков, Инесса последовала за ними. Она стала тенью четы Ульяновых. Возможно единственной любовью Владимира Ильича и его злым роком…
По прибытии в Питер Сергей немедленно отправился в ПетроЧК. К этому моменту ее возглавлял Урицкий. Обсудив с ним коротко сложившееся положение, Сергей попросил просмотреть собранные материалы. Результаты проведенного следствия пока не внушали оптимизма.
Сергей решил еще раз поговорить с очевидцами. Он допросил водителя Юргенса — но тот мало, что смог прояснить. Более интересным оказался разговор с Зориной.
— … Я услышала выстрелы — рассказывала Зорина, — и увидела человека, который держал в руке револьвер и стрелял в Володарского.
— Как он выглядел? — спросил Сергей.
— Он среднего роста, плотный, приземистый, в темно-сером полотняном костюме и темной кепке. — Зорина вспоминала очень старательно. При этом она водила руками в воздухе, как бы рисуя портрет убийцы. — Лицо у него было очень загорелое, скуластое, бритое. Ни усов, ни бороды. На вид лет тридцати. Кажется, глаза не черные, а стального цвета. Брюки, мне показались, были одинакового цвета с пиджаком. Навыпуск. Как только он увидел, что я на него гляжу, он моментально сделал поворот и побежал. Я закричала: «Держите!». Вскочила и побежала за ним по Ивановской улице. Услышала крик нашего шофера: «Караул!».
— А что было потом? — снова спросил Сергей.
— Ну, — задумавшись, продолжила Зорина, — я увидела впереди сначала двух, а потом нескольких, сколько уже не помню, человек. Я показала, куда надо бежать. Вот, как бы и все, люди побежали, а я вернулась к Володарскому. Уже подъехал Зиновьев…
Гоц
вышел из ванной посвежевший, тщательно выбритый. Благоухал запахом дорогого одеколона. Настроение великолепное. Давно он не ощущал такого прилива сил. Да и ночь удалась. Возможно, он немного превысил свои полномочия как руководитель, но Елена Иванова того стоила. Да, она немного поломалась, но Абрам Рафаилович был уверен — только для вида.Сейчас он стоял перед шифоньером и мечтал о Лиде Коноплевой. При этом он неторопливо перебирал галстуки. Темно-синий в белый горошек, показался ему наиболее подходящим. Гоц старался следить за собой. Питер — не сибирская каторжная тюрьма, где ходили в бесформенных балахонах из мешковины. В Питере больше встречают по одежке…
Хлопнула дверь, ввалился взлохмаченный, похожий на попа-расстригу, эсер Постников.
— Убили! Убили Володарского!
Свершилось! Гоц резко отвернулся к зеркалу. Долго и тщательно завязывал галстук и никак не проявлял свои чувства. Постников остановился в недоумении. А Гоц продолжал любоваться собой.
— А я только вчера столкнулся случайно с ним у Смольного! Вы что-нибудь понимаете, Абрам Рафаилович?
— Вам следует успокоиться, — сухо произнес Гоц. — Эмоции губительны. Относительно всей этой истории я достаточно осведомлен. Ничего из ряда вон выходящего, обыкновенный порыв страстей. Какой-то рабочий, да — состоящий в нашей партии — случайно встретил этого большевистского Цицерона. Не стерпел — как же, ведь перед ним узурпатор и насильник — и разрядил в него револьвер. Конечно, ужасно, но рабочий оказался исключительно нервным, чувствительным, — продолжал Гоц. — Безусловно, действовал в состоянии аффекта. Наверняка какой-нибудь исступленный правдоискатель…
— М-да. Прискорбно — отозвался Постников. — Тем более что на нашу партию может пасть подозрение.
— Партия к этому не имеет ровным счетом никакого отношения. Рабочий попросту одержим идеей террора, и действовал на свой страх и риск. — Гоц твердо чеканил слова, но руки его слегка дрожали.
Гоц, что называется, валял ваньку перед Постниковым.
«Неужели он не понимает, — думал Гоц, — что задавать такие вопросы официальному лицу, члену Центрального комитета неприлично».
Избегая пытливого взгляда Постникова, Гоц закончил мягко, стремясь убедить собеседника:
— Месть. Месть несознательного рабочего. Запутался в трех соснах, не разобрался.
Гоц тут же продиктовал Постникову заявление в газеты о непричастности ПСР к покушению на Володарского. Однако у Постникова осталось впечатление, что Гоц хитрит и, похоже, боится случившегося.
Раскрыв рано утром газеты, Семенов остолбенел: на первой полосе сообщение Петроградского бюро ЦК ПСР: ни одна из организаций партии к убийству комиссара по делам печати Володарского никакого отношения не имеет. Ярость захлестнула Семенова. Трусы! Негодяи! Бедный Никита, если его поймают… Осудят, как уголовника, а он выполнял решение ЦК, повиновался партийной дисциплине. Эх, Сергеев, Сергеев, как мечтал прославиться! Какие подлецы! Теперь парня надо спасать.
Коноплева лежала в постели. Вставать было лень. Семенов прибежал в ярости. Едва поздоровавшись, он протянул ей газету, мятую, порванную:
— Читала?! Экое паскудство! Эти чинуши открещиваются от нас!
Лида посмотрела газету и бегло пробежалась глазами по статье.
— Не горячись, Гриша. У ЦК свои планы. Мы о них, возможно, не знаем.
Семенов нервно ходил по комнате. В таком состоянии Лида его еще не видела. Она встала, подошла к нему, прижалась лицом к груди. Он обнял ее, кажется начал успокаиваться.