Чтение онлайн

"Так вот как Вы, Высокородный, следуете предписаниям, которые я дал Вам, чтобы завоевать руку принцессы? Если бы я мог себе представить, что Вы так легкомысленны, как это оказалось в действительности, никогда не стал бы я на Вас рассчитывать. Пророк Зифур, должно быть, обознался. Но есть и слово утешения. Поскольку в главном Вашем прегрешении повинны собственны не Вы, а происки старого еврея и его дочери, так как Вы действовали не по собственной воле, то волшебство не потеряло силы и всё может быть восстановлено, если Вы отныне будете следовать правилам в точности и прежде всего полностью избегать дома Симсона. Учтите, что банкир владеет некими искусствами, правда, их можно назвать всего лишь талмудическими, но они вполне способны погубить христианскую душу.

Имею честь с совершеннейшим почтением и т. д."

"Что за странное состояние, в котором я нахожусь вот уже несколько дней? Что случилось той ночью, когда я вдруг как будто бы отрешилась от самой себя, превратилась в сплошную нестерпимую боль, которая была в то же время страстной любовной тоской? Все мои мысли устремились к нему, моей печали, моей единственной надежде – но какая сила удерживает меня, чьи невидимые руки обхватили меня как будто в восторге страстного желания? И нет сил вырваться, как будто я только и могу существовать во власти этой силы. Она сжигает мне душу, как ярко пылающий огонь, но это пламя – чувства, желания, которых я не умею назвать! Апокатастос печален, опустил крылья и, когда он смотрит

Я плакала и сетовала вслух. Мария плакала вместе со мной, не зная, в чём моя мука, но тут Апокатастос вдруг встряхнул крыльями, чего давно уже не делал, и громко сказал: "Скоро! Терпение! Настало время для борьбы!" Казалось, он говорит с большим трудом. Потом он подлетел к шкафу, в котором, как я знала, маг держит герметически закупоренную капсулу, хранилище самой чудесной из его тайн. Апокатастос с силой ударил в замок шкафа, так что всё в нём задрожало, зазвенело, загудело. В это время вошёл маг и, увидев, чем занят попугай, как будто очень испугался. Апокатастос поднял такой пронзительный ужасный крик, какого я ещё никогда не слыхала, зашумел крыльями и бросился магу прямо в лицо. Маг, как обычно, зарылся в постель и с головой накрылся одеялом. Апокатастос сказал: "Ещё не время, но скоро, Теодорос". Нет, я не совсем одинока, Апокатастос – вот моя защита, Мария, милое дитя, очень испугалась и сказала, что всё это страшные вещи и ей боязно. Я напомнила ей о ночи Святого Иоанна, тогда она повеселела, уступила моим мольбам и осталась до позднего вечера. Я тоже успокоилась, мы пели, играли, шутили, смеялись. Даже игрушки из бумажника, цветок и лента, послужили нам для развлечения. Ах, радость была недолгой. Маг высунул голову и, только я хотела рассмеяться на его забавный вид ( он опять надел кружевной чепец), как вдруг вновь впала в то же ужасное состояние, маг неподвижно смотрел на меня своим ужасным взглядом, и мне казалось, что я даю кому-то пощёчины. Я ясно видела, что правой рукой непрерывно била по воздуху и ясно слышала звуки пощёчин. Ха, конечно, это подозрительность и злобность мага во всём виновата!

"Талисман сделает своё дело", – крикнул в этот момент Апокатастос. Во мне вновь проснулась радостная надежда. О, Теодорос!"

"Если происходит что-то несуразное, то, значит, вслед за тем случится какая-то ещё большая дикость. Теодор начал уже приходить в себя от боли и отчаяния, жизнерадостный ритмейстер фон Б. Добился не только того, что он отменил свои планы путешествия в Мекленбург и остался в Берлине, но даже заставил его несколько отступить от своей строгой диеты. Место салями занял хороший итальянский салат и отлично приготовленный бифштекс, вместо пива от Иости появилась рюмка хорошего портвейна или мадеры. Но так как аппетит не был сразу удовлетворён, то два часа спустя в ресторации Ягора ещё раз поели и выпили и нельзя сказать, чтобы умеренно. Единственное, что было одобрено ритмейстером, это ранние прогулки в Тиргартен, которые он, правда, собирался превратить в прогулки конные. Странное состояние барона ритмейстер объяснял глубокой ипохондрией и считал верховую езду лучшим средством против неё, как и вообще универсальным средством против всяких жалоб. Однако барон никак не хотел соглашаться ввиду недавно пережитой катастрофы, а также из-за предостережений Шнюспельпольда. Впрочем, о бароне с полным правом можно было утверждать, что небо не одарило его слишком сильным характером и что он, подобно слабому тростнику, должен был сгибаться перед бурей, чтобы не сломаться. Так случилось, что однажды, когда он как раз отобедал в ресторации Ягора в обществе ритмейстера фон Б. И тот велел привести двух оседланных лошадей, барон дал себя уговорить, сел на лошадь и отправился с ритмейстером в Шарлоттенбург. Всё шло спокойно, без всяких бед. Ритмейстер не уставал хвалить барона за изящную и ловкую еду, и тот был несказанно рад, что наконец оценили и это преимущество, которое дала ему природа и искусство. Друзья с удовольствием выпили прекрасного кофе у мадам Паули и снова сели на лошадей. Совершенно естественно было то, что ритмейстер пытался узнать, в чём собственно причина странных перемен в поведении Теодора, его странного образа жизни, и так же естественно то, что Теодор толком ничего не мог сказать об этом. Не мог и не смел. Он говорил только о том, что все беды и муки, которые ему приходится переносить (имея в виду, вероятно, пощёчины, полученные от невидимой руки), происходят от Натанаэля Симсона и его жадной, корыстной дочки. Ритмейстер, давно уже питавший отвращение к отцу и дочери, принялся с энергией поносить старого еврея, не зная точно, что собственно он сделал барону плохого; барон тоже всё больше распалялся, в конце концов готов был приписать барону решительно всё, что произошло с ним плохого, и решил отомстить страшной местью. Полный горечи и гнева барон приблизился к загородному дому Симсона. Друзья поскакали через владения Хофегера улицей загородных вилл.

В открытом вестибюле дома барон увидел стол, за ним сидели Натанаэль Симсон с дочерью и множество гостей, после роскошного обеда подали десерт. Уже стемнело, зажгли светильники. Тут барона осенила блестящая мысль. "Сделай мне, – сказал он тихо ритмейстеру, – сделай мне одолжение, поезжай не спеша вперёд, а я раз навсегда положу конец мерзким шуткам коварного еврея и его предприимчивой дочери." "Только без глупостей, дорогой брат, довольно позориться перед людьми!" – сказал ритмейстер предостерегающе и медленно двинулся вниз по улице, как и просил Теодор. Тогда барон тихо, очень тихо приблизился к ограде. Свисавшие ветви дерева закрывали его так, что никто в доме не мог его заметить. И он закричал, изо всех сил стараясь придать своему голосу гулкое, глубокое, призрачное и ужасное звучание: "Натанаэль Симсон, Натанаэль Симсон, ты жрёшь вместе с семейством? Яд в твою пищу, проклятый жид! Твой демон зовёт тебя!" Прокричав эти слова, барон хотел одним прыжком оказаться в кустах и скрыться, как дух. Но судьба сулила приключению иной исход. Лошадь вдруг заартачилась, встала на дыбы, и все старания барона заставить её сдвинуться с места оказались напрасными. Натанаэль Симсон уронил от испуга вилку и ножик, гости окаменели, один поднёс стакан ко рту и крепко держал его, забыв, что собирался пить, другой взял в рот кусок торта и забыл проглотить. Потом услышали топот копыт и ржанье лошади, тогда все вскочили с мест и бросились к ограде. "Ах, ах, так это вы, барон? Добрый вечер, господин барон! Не хотите ли сойти с лошади, прекрасный демон?" Все кричали, перебивая друг друга, и хохотали так, что свет такого не видал, в то время как барон в гневе и полном отчаянии напрасно старался спастись от вихря язвительных убийственных насмешек. Ритмейстер, услышавший шум, понял, что с другом случилось новое несчастье и тотчас вернулся назад. Увидав его, лошадь барона сразу же обошлась, как будто с неё спали колдовские чары, и понеслась с бароном к Лейпцигским воротам совсем не диким, а самым обычным галопом. Ритмейстер, не оставляя друга, скакал рядом с ним.

"О, лучше бы мне не родиться на свет, о, если бы не было этого дня!" воскликнул барон трагически, когда оба спешились около дома барона. "Чёрт, продолжал он, ударяя себя по лбу кулаком, – чёрт бы побрал верховую езду и всех лошадей вместе с ней. Самый страшный позор принесла она мне сегодня!" "Видишь, – заговорил ритмейстер спокойно и невозмутимо, – видишь, дорогой брат, вот ты опять пытаешься свалить на верховую езду и на благородное лошадиное племя то, в чём виноват лишь ты один. Если бы ты спросил меня заранее, может ли мой конь участвовать в демонических заговорах, я сказал бы – нет, и ничего бы не произошло". Страшное подозрение закралось в душу барона также и в отношении Шнюспельпольда, потому что к ужасу своему он заметил его среди гостей банкира.

"Господин барон!

Ваше поведение вчера у ограды моего загородного дома было отвратительно смешным. Никто не может обижаться, только Вас постигла беда и насмешки. Но и я, и моя дочь просим Вас в будущем не появляться в нашем доме. Я скоро возвращаюсь в город; если Вы, дорогой господин барон, опять хотите делать сделки с хорошими бумагами, прошу не пройти мимо моей конторы. Остаюсь преданнейшим и т. Д.

Берлин, такого-то…

Натанаэль Симсон

(за себя и дочь Амалию Симсон)".

"Высокородный господин барон!

Наконец – благодарение тёмным силам – я могу окончательно спасти Вас от Вашей безутешности и сообщить Вам заранее, что колдовство удалось, и Ваше счастье, а также и моё, окончательно закреплено. Я уже говорил, что планеты благоприятствуют Вам, то, что для других становится источником ущерба, Вас приводит к цели. Дурацкий эпизод у

С совершеннейшим и т. д.

(Вручено Астариоту для передачи)".

"На той самой скамье в Тиргартене, на которой он нашёл роковой бумажник, сидел барон Теодор фон С., закутанный в пальто, в греческом тюрбане на голове. Со стороны города раздавался колокольный звон. Пробило полночь. Сильный ветер шумел в деревьях и кустарнике, летали ночные птицы, со свистом рассекая воздух, становилось всё темнее, время от времени свет луны пробивался сквозь облака, лучи освещали деревья, и тогда казалось, что странные призрачные образы перебегают по аллеям и шёпотом ведут свои призрачные разговоры, играя в таинственную и странную игру. В глубоком ночном одиночестве барона охватил страх. "Так вот начало праздника любви, который тебе обещан? Силы небесные! Если бы мне догадаться наполнить охотничью фляжку ямайским ромом и без ущерба для греческого одеяния повесить её на шею, подобно вольным стрелкам, я мог бы сейчас глотнуть оттуда".

В этот момент невидимые руки сняли пальто с плеч барона. Он в ужасе вскочил, собираясь бежать, но тут сквозь лес пролетел дивный мелодичный звук, ему ответило отдалённое эхо, ветер зазвучал нежнее, месяц победно рассёк облака и осветил прекрасную высокую фигуру, окутанную вуалью. "Теодорос", – выдохнула она, откидывая вуаль. О небесное блаженство! Барон узнал принцессу в роскошном греческом наряде, в тёмных волосах её сверкала диадема. "Теодорос, – сказала принцесса голосом, полным любви, – мой Теодорос, да, я нашла тебя, я твоя, возьми это кольцо". В этот момент в лесу как будто бы прозвучал громовой раскат, высокая женщина величественной стати с серьёзным и статным лицом вдруг встала между бароном и принцессой. "Апономерия, – закричала принцесса, как будто с радостью проснувшись от страшного сна, и бросилась на шею старой даме, смотревшей на барона пронизывающим страшным взглядом. Обнимая принцессу одной рукой, подняв другую высоко к небу, она заговорила торжественно и проникновенно: "Разрушена адские чары чёрного демона, он в позорном плену – ты свободна, высокородная княгиня, о, мой дорогой ангел, моё любимое дитя, смотри, смотри, вот он, твой Теодорос!" Ослепительный блеск засиял вокруг, в нём показалась высокая фигура героя на боевом коне, в руках трепещущее знамя, на одной стороне его красный крест в сиянии лучей, на другой встающий из пепла феникс!"

"О, силы небесные, злобный маг заманил меня на самый край пропасти, голова моя закружилась, я готова была упасть! И тут ты разрушила колдовство, о, Апономерия, моя вторая мать! Ха, я свободна, свободна! Путы разорваны! Он мой раб, я могла бы его растоптать, если бы не сострадание к его жалкому положению! Я хочу великодушно оставить ему его магические инструменты. Теодорос, я видела тебя в зеркале, из него мне навстречу сияет счастливейшее будущее! Да, я сплетаю из пальмы и лавра венок, который украсит твою корону! О! Стой, моё сердце! Не разорвись от беспредельного восторга! Нет! Я буду терпеть и ждать до тех пор, когда придёт время и Теодорос меня позовёт! Апономерия со мной, а маг укрощён!"

"Я подчиняюсь своему жребию. Принцесса так добра, что он остаётся довольно сносным. Она оставила мне косу и ещё кое-что из игрушек вдобавок. Один Бог знает, как мне теперь придётся жить в Греции. Я расплачиваюсь за собственную глупость, потому что, несмотря на все мои каббалистические знания, я всё-таки не понял, что фантазёр и франт ещё меньше годится для высоких целей, чем пробковая затычка, и что Терапим пророка Зифура был куда более разумным существом, чем господин барон Теодор фон С., и гораздо скорее мог сойти за возлюбленного принцессы Теодороса Капитанаки".

"История наделала много шума в Б. Промокший до костей, одеревеневший от холода, вскоре после полуночи твой племянник появился у Кемпфера. Ты знаешь, что это название увеселительного заведения в Тиргартене. Он был одет в странное турецкое или, как говорят, новогреческое платье и попросил поскорее подать ему чаю с пуншем или с ромом, иначе он сейчас умрёт. Чай подали. Но вскоре он стал говорить какую-то бессмыслицу, так что Кемпфер, который, к счастью, знал барона, часто бывавшего у него, решил, что барон тяжело заболел и велел в карете отвести его домой. Весь город думает, что он сошёл с ума, и то, что он вытворял в последнее время, считает признаками болезни. Однако, по мнению врачей, у него только очень высокая температура. Правда, бред у него весьма странный. Он говорит о каббалистических ассистентах канцелярии, которые его заколдовали, о греческих принцессах, магических бумажниках, прорицателях-попугаях, всё наперемешку. Но главное, что он всё время повторяет, это рассказ об Энпузе, с которой он был обручён, потом изменил ей, и теперь она из мести высосет его кровь, так что спасенья нет, он должен умереть".

"Ты можешь совершенно успокоиться, мой друг! Твой племянник на пути к полному выздоровлению. Чёрные мысли всё больше отходят, и он уже способен наслаждаться всем тем прекрасным, что предлагает ему жизнь. Так, например, вчера он был безмерно счастлив видеть новомодный фасон шляпы, в которой посетил его граф фон Е., так что, сидя в постели, он надел её сам и попросил подать зеркало. Он уже ест телячьи котлеты и пишет стихи. Самое позднее через месяц я привезу тебе племянника в Мекленбург, в Берлине он не должен оставаться, я уже говорил, что его истории наделали здесь шума, и стоит ему появиться, как вновь начнутся разговоры и т. д."

"Итак, после двухлетнего отсутствия твой племянник вернулся? Правда ли, что он был в Греции? Не думаю. Его таинственный вид, то, что он каждую минуту вставляет фразы: "Да, тот, кто не был в Мореа или на Кипре" и т. д. для меня это доказательство того, что он там не был. Очень жаль, что твой племянник, если он действительно был в Греции, не посетил Антициру и остался всё тем же фантазёром, каким был всегда. Апропо, посылаю тебе берлинский Карманный календарь 1821-го года. Здесь под заголовком "Ошибки" Фрагмент из жизни одного фантазёра" напечатан рассказ о некоторых приключениях твоего племянника. Теодора этот рассказ удивляет. Может быть, он увидит, как в зеркале, как он курьёзно выглядит, ему станет стыдно и он исправится. Было бы хорошо, если бы и новые приключения могли быть напечатаны до того, как он покинет Берлин и т. д."