Тайны
Шрифт:
Однако вскоре все заметили полную перемену в облике барона. Прежде всего бросалась в глаза небрежность в одежде, почти переходившая предел приличия. Дело в том, что фрак барон застегнул, пропустив в ряду пуговиц один интервал, булавка на жабо была приколота на два пальца ниже, чем надо, лорнет же, наоборот, висел по меньшей мере на полтора дюйма выше, чем надо, но уж совсем непростительным представлялось то, что локоны на его голове в пренебрежении эстетическим принципом, лежали так, как волосы растут сами по себе, от природы. Дамы оглядели барона с большим удивлением, что до светских франтов, то те не удостоили его ни словом, ни взглядом. В конце концов граф фон Е. Проникся к нему сочувствием. Он отвёл барона в дальнюю комнату, указал ему на грубые ошибки в одежде и облике, которые могли бы стоить барону доброго имени, и помог привести всё в порядок, вооружившись карманным гребешком, он собственноручно, ловко и умело, осуществил работу парикмахера.
Когда барон возвратился в зал, дамы улыбались, франты пожимали ему руку, всё общество было довольно. Сначала граф фон Е. Вовсе не знал, что делать с бароном. Так осторожно, как только возможно, он показал ему его ошибки, чтобы страх и отчаяние не оказали разрушительного действия, но барон был равнодушен, глух и нем. Вскоре всё общество уже не знало, что делать с бароном, такой же равнодушный, глухой и немой он сел за стол, на все вопросы щедрой на чай и беседы хозяйки отвечал лаконично и невпопад. Вокруг недовольно качали головами, а шесть девиц, смущённо краснея, опустили взор, потому что каждая считала, что барон в неё влюблён и потому так рассеян и небрежно одет. Должно быть, упомянутые девицы внимательно прочли Шекспира, а именно "Как вам это понравится" (третий акт, вторая сцена).
В тот момент, когда настала тишина после того, как долго обсуждали и хвалили новый довольно дурацкий балет, барон, словно просыпаясь от глубокого сна, вдруг громко воскликнул: "Порох, порох насыпать в уши и затем поджечь это чудовищно, ужасно, варварство!" Можно себе представить, с каким удивлением все посмотрели на барона. "Скажите, дорогой барон, – заговорила хозяйка, – скажите, должно быть, что-то всколыхнуло вашу фантазию до самой глубины, ваша душа растерзана, вы как будто сам не свой. Что с вами, о говорите же! Наверное, это что-то очень интересное!" Барон достаточно пришёл в себя, чтобы почувствовать, как интересно он может выглядеть в этот момент. Поэтому он закатил глаза, положил руку на грудь и заговорил взволнованным голосом: "О сударыня, пусть эта страшная тайна останется глубоко скрытой в моей душе, для неё не существует слов, только смертельная боль!" Все затрепетали, слыша эти простые слова, только профессор Л. Саркастически улыбнулся и… Но тут да будет позволено автору вставить несколько слов о целесообразной организации наших чаепитий, по крайней мере тех, которые соответствуют правилам. Пёстрый флер девиц в разноцветных нарядах и юношей в чёрном и синем, парящих, как ласточки, обычно пронизан двумя-тремя поэтами и учёными, так что психическую смесь этого общества можно сравнить с физической смесью чая.
Это выглядит так:
1. Чай, хорошенькие и нарядные девицы и дамы как основа и вдохновляющий аромат целого.
2. Тёплая вода (кипит в очень редких случаях), юноши, парящие, как ласточки.
3. Сахар, поэты. Именно так они должны себя вести, чтобы быть годными к употреблению за чаем.
4. Ром, учёные.
За сухарики и кекс, короче говоря, всё то, что иногда надкусывают некоторые гости, могут сойти те, кто толкует о последних сообщениях о том, что на такой-то и такой-то улице ребёнок упал из окна, о последнем пожаре, когда так пригодились брандспойты, начинают обычно словами: "Вы уже знаете…?" и вскоре удаляются, чтобы тайно выкурить сигарету в шестой комнате.
Итак, профессор Л. Саркастически улыбнулся и заметил, что барон сегодня превосходно выглядит, несмотря на
Не обращая внимания на слова профессора, барон стал уверять, что сегодня с ним не могло случиться ничего приятнее, чем встреча с человеком таких глубоких исторических познаний, как господин профессор.
И тут он начал с жадностью расспрашивать, правда ли, что во время войны турки убивают своих пленников самым жестоким образом и не является ли это серьезнейшим нарушением международного права. Профессор сообщил, что чем дальше к Азии, тем хуже дело обстоит с международным правом и уже даже в Константинополе попадаются упрямцы, не желающие признавать естественного права. Что же касается убийства пленных, то оно, как и вообще война, трудно поддаётся правовому истолкованию, такая попытка, наверное, стоила много крови старому Гуго Гротиусу, когда он писал маленькую карманную книжечку под названием "О праве во время войны и мира". Поэтому здесь трудно говорить о том, что справедливо, скорее, о том, что полезно и красиво. Конечно, некрасиво избавляться таким образом от беззащитных пленных, но часто это полезно. Впрочем, даже этой пользой турки пренебрегают в новейшие времена, с расточительной щедростью они великодушно прощают пленников, довольствуясь лишь отрезанными ушами. Однако бывают случаи, когда не только обе стороны убивают пленных друг друга, но применяют методы такой звериной жестокости, какую может придумать только самый изобретательный варвар. Такое, например, наверняка произошло бы, если бы грекам когда-нибудь пришло в голову силой сбросить иго, под которым они изнывают. И ту профессор, хвастаясь своими историческими знаниями, принялся во всех деталях описывать пытки, существующие на Востоке. Он начал с малого – отрезания ушей и носа, бегло затронул вырывание и выжигание глаз, подробно рассказал о разных способах прокалывать копьём, с похвалой отозвался о гуманном Чингисхане, по приказу которого людей привязывали между двух досок и затем распиливали вместе с ними, и хотел как раз переходить к поджариванию и кипячению в масле, как вдруг к его большому удивлению барон Теодор фон С. В два прыжка оказался у двери и был таков.
Среди бумаг, которые переслал мне барон Ахатиус фон Ф., есть маленькая записка, где рукой барона Теодора фон С. Начертаны следующие слова:
"О небесное, прекрасное, волшебное создание! Каких смертельных мук, каких мук ада я, победоносный герой, не согласился бы вынести ради тебя! Нет, ты должна быть моей, пусть за это мне будет уготован страшный конец! О природа, прекрасная, жестокая природа, почему не только мой дух, но и тело моё ты создала таким чувствительным, что каждый блошиный укус доставляет мне боль! Почему, ах, почему я не могу видеть крови, чтобы тотчас не упасть в обморок, и меньше всего своей собственной!"
Второй листок
Здесь помещаются отдельные замечания о поведении и действиях барона Теодора фон С., записанные кем-то, внимательно наблюдавшим его, и предназначенные, видимо, для передачи Шнюспельпольду. Почерк чужеродный и часто трудно поддаётся расшифровке. Установив некоторую взаимосвязь, можно сообщить следующее:
"Тот вечер в доме госпожи фон Г., несмотря на то, что всеобщее недовольство вначале, казалось, сулит несчастье, имел благотворные последствия для барона. Его озарял некий особый блеск, и он вошёл в моду больше, чем когда-либо раньше. Он был по-прежнему погружён в себя, рассеян, говорил сбивчиво и туманно, вздыхал, смотрел на людей ничего не выражающим взглядом, рискнул даже несколько раз небрежно повязать галстук и появиться в пальто льняного цвета, которое он специально заказал, так как и цвет, и форма очень ему шли, как он считал, а сама бессмысленность казалась интересной. Всё это находили восхитительным, прелестным. Каждый и каждая дама подстерегали момент, чтобы оказаться с ним наедине и выспросить всё о предполагаемой тайне, и за этим стояло нечто большее, чем просто любопытство. Иная девица задавала вопросы в надежде, что ничто иное, как признание в любви будет ответом барона. Другая, не имевшая такой надежды, приступалась к барону, хорошо понимая, что если мужчина готов открыть молодой женщине какую-то тайну, будь это даже тщательно скрываемый любовный союз с другой, он дарит ей вместе с этим хоть небольшую часть своего сердца, и обычно потом та, что удостоилась доверия, мало-помалу может увеличить свою долю за счёт счастливицы, пока не завоюет всё. Дамы желали знать тайну, чтобы выступать потом в роли образованной хозяйки, а молодые люди потому, что никак не могли понять, почему необычное произошло с бароном, а не с ними, и хотели выяснить, что надо предпринять, чтобы стать такими же интересными, как он. Но рассказать о том, что произошло в тот день в квартире Шнюспельпольда, было, конечно, невозможно. Барон был вынужден молчать, потому что открыть-то ему было в сущности нечего. И по этой самой причине он скоро вообразил себе, что в самом деле владеет некой тайной, которая тайной была и для него самого. Другого человека, более меланхолического склада, эта мысль могла бы довести до сумасшествия, но барону она ничуть не мешала, он даже забыл имевшуюся тайну и Шнюспельпольда, и прекрасную гречанку заодно. В это время Амалия Симпсон, оказавшись искусной кокеткой, сумела вновь привлечь к себе барона. Теперь его главным занятием было сочинение плохих стихов, совсем уже скверных мелодий к ним, чтобы прохныкать потом перед дочкой банкира эти уродливые создания своей упрямой музы. Им восхищались. Он был на небесах. Но долго продолжаться этому было не суждено. Однажды поздно ночью, когда, вернувшись с приёма у банкира Натанаэля Симсона, барон велел себя раздеть, желая вынуть кошелёк из нагрудного кармана фрака, он обнаружил там маленькую записку, на которой было написано следующее:
"Несчастный, ослеплённый! Неужели ты можешь забыть так легко ту, что должна была стать твоей жизнью, всем для тебя, ту, с кем высшие силы связали тебя для высшего существования?"
Его как будто бы пронзило электрическим разрядом. Не кто иной, как гречанка написала эти слова. Небесный облик стоял перед его глазами, он держал её в своих объятиях, он чувствовал на губах горячие её поцелуи. "Ха! – воскликнул он в восторге. – Она любит меня и не может со мной расстаться! Исчезни, мерзкий обман! Возвращайся в ничто, наглая дочь банкира! Бежать к ней, божественной, прекрасной, неземной, броситься к её ногам и вымолить прощение!"
Барон хотел бежать, однако камердинер возразил, что, пожалуй, лучше было бы сейчас отправиться спать, тут барон схватил его за горло и, окинув его испепеляющим страшным взглядом, воскликнул: "Предатель, ты говоришь о сне, когда в душе моей пылает Этна любовного огня!" И пока камердинер продолжал его раздевать, он целовал записку, произнося при этом невразумительные и непонятные речи. Так и не поняв, как эта записка попала в его карман, он улёгся в постель и вскоре заснул сладким сном.
Можно себе представить, с какой поспешностью, элегантно и красиво одевшись, барон на следующее утро отправился на Фридрихштрассе. Его сердце сильно билось от восторга, но ещё сильнеё от страха и смущения, когда он взялся за шнур колокольчика. Если бы только не эти жестокие требования, думал он, и долго медлил перед дверью в тяжёлой борьбе с самим собой, пока наконец не решился с мужеством отчаяния сильно дёрнуть за шнур.
Дверь отворилась, тихо прокравшись наверх, он стал прислушиваться у знакомой двери. Внутри слышался резкий каркающий голос:
– Полководец приближается вооружённый и готовый к бою, с мечом в руке. Он свершит то, что ты ему прикажешь. Но если это слабый трус, решивший тебя обмануть, вонзи свой нож в его сердце!
Барон быстро повернулся сбежал по лестнице и понёсся что есть духу вниз по Фридрихштрассе.
На Унтер ден Линден собралась толпа народу, она смотрела, как гусарский офицер не может справиться со взбесившейся лошадью. Лошадь прыгала, становилась на дыбы, казалось, каждую минуту она может опрокинуться. Страшно было смотреть. Но твёрдо, как прикованный, держался в седле офицер, в конце концов он заставил лошадь скакать изящными курбетами и мелкой рысью удалился.
Раздался громкий возглас: "Какое мужество, какое спокойствие, великолепно!" Голос прозвучал как будто из окна первого этажа дома напротив и привлёк внимание барона. Подняв глаза, он увидал очаровательную девушку, с лицом, покрасневшим от страха, со слезами на глазах она смотрела вслед храброму всаднику.
– В самом деле, – сказал барон ритмейстеру фон Б., который подошёл в этот момент, – отважный, смелый всадник, опасность была велика.
– Да нет, вовсе нет, – возразил ритмейстер, улыбаясь, – господин лейтенант продемонстрировал здесь обычные приёмы искусства верховой езды. Его красивая умная лошадь самая смирная из всех, каких я знаю, при этом превосходная артистка, она всегда вовремя умеет включиться в игру своего хозяина. Весь спектакль был разыгран ради той хорошенькой девушки. Она полна ужаса и сладостного восторга перед мужественным всадником и, наверное, не откажет ему в танце, а то и в тайном поцелуе.
Барон стал подробно расспрашивать, трудно ли овладеть подобным искусством, когда ритмейстер заверил его, что, поскольку барон ездит верхом довольно прилично, то сможет быстро научиться этой игре, барон открыл ему, что особые тайные связи заставляют его стремиться к тому, чтобы продефилировать перед некой дамой так, как сейчас гусарский лейтенант перед девушкой. Ритмейстер, затаив лукавый замысел, предложил себя в учителя и одну из своих лошадей, способную к подобным играм, для осуществления плана.
Следует заметить, что этот случай породил у барона идею таким безопасным путём продемонстрировать гречанке своё мужество с тем, чтобы больше она о нём уже не спрашивала, и тогда всё остальное, в том числе и химерические планы освобождения этих жалких греков (так ему казалось) забудется само собой.
Обучение барона закончилось, даже на улице в присутствии ритмейстера у него уже были удачные попытки. И вот как-то утром, вернее, в час обеда, когда на улицах особенно много народу, он ехал верхом по Фридрихштрассе. О небо! Гречанка стоит у окна, рядом с ней Шнюспельпольд. Барон стал показывать своё искусство, но то ли он перестарался в момент восторга, то ли лошадь не была настроена на игры – короче, не успел он оглянуться, как полетел на мостовую, лошадь тотчас остановилась, повернула голову и смотрела умными глазами на поверженного. Сбежались люди, чтобы перенести в дом барона, бывшего в глубоком обмороке. Но проходивший мимо старый полковой хирург протиснулся сквозь толпу, посмотрел в лицо барона, послушал пульс, ощупал всё тело и разразился тирадой:
– Чёрт побери, сударь, что за дурацкие шутки, вы в полном сознании, целы и невредимы, не валяйте дурака и садитесь на лошадь!
В бешенстве барон вырвался из обступившего его круга, вскочил на лошадь и поскакал прочь, сопровождаемый громовым хохотом толпы и весёлыми уличными мальчишками, которые с восторженными криками бежали рядом. Никак не получалось у барона показаться предмету своей любви в виде отважного и храброго мужчины, вот и последнее средство, подсказанное отчаянием изобразить обморок – не дало результата из-за бессовестного вмешательства беспощадного, прямолинейного хирурга."
Вот содержание листка. В записях барона Ахатиуса фон Ф. не оказалось ничего, что можно было бы объединить с описанными событиями.
Третий листок
Четыре листка можно тут спокойно соединить в один, так как они представляют собой непрерывный рассказ об одном событии. И написаны, по-видимому, самим ассистентом канцелярии Шнюспельпольдом.
"Облачной и дождливой ночью Святого Варфоломея барон Теодор фон С. Спал так удивительно крепко, что даже сильный вой ветра, стук и позвякивание распахнувшейся оконной створки не смогли его разбудить. Но вдруг он стал принюхиваться и еле слышно пролепетал: "Дай мне эти прекрасные цветы, любовь моя!" И открыл глаза. Каково же было его удивление, когда он увидал, что комната залита ослепительным светом, а прямо перед ним благоухает букет цветов. Букет был приколот на сюртуке старого человека, которого писатель-клеветник изобразил кривоногим уродливым гротескным существом. Хорошо ещё, что писатель велел его нарисовать с натуры и рисунок получился очень похожим на это описание. Каждый мог таким образом убедиться, что оно целиком не соответствует действительности.
– Господи помилуй, – воскликнул барон в полном ужасе, – господин ассистент канцелярии Шнюспельпольд, как вы сюда попали в такое время?
– Позвольте, – заговорил Шнюспельпольд после того, как он закрыл и закрепил распахнувшуюся створку и опустился в кресло, сначала подвинув его к самой кровати, – позвольте, уважаемый господин барон, нанести вам визит. Конечно, это необычный час, однако единственный, когда я мог отправиться сюда, не привлекая внимания, чтобы посвятить вас в тайны, от которых зависит счастье вашей любви.
– Говорите, – промолвил барон, окончательно проснувшись, – говорите, дорогой Шнюспельпольд, может быть, вам удастся вырвать меня из полной безнадёжности, в которой я нахожусь. О Шнюспельпольд!
– Я знаю, – продолжал Шнюспельпольд, – я знаю, что вы хотите сказать, милый господин барон, и не хочу скрывать, что иные дурацкие шутки, как, например, падение с лошади…
– О, о, о! – вздыхал барон, прячась в подушки.
– Ну, ну, – говорил Шнюспельпольд, – я больше не буду касаться этой неблагозвучной струны, хочу только заметить в целом, что всё ваше поведение, все поступки, бесценный барон, с тех пор, как вы увидали мою подопечную и влюбились в неё, были самого странного свойства, так что все мои усилия соединить вас с красавицей должны были потерпеть крах. Поэтому будет вернее заранее вам объяснить, что надо делать, для чего мне придётся рассказать вам более подробно об обстоятельствах жизни моих и моей подопечной, хотя определённые условия заставляют считать это не очень желательным. Итак, слушайте! Я начинаю с себя самого, как этого требует мудрость во всех жизненных ситуациях. Все с кем мне приходилось встречаться, утверждают, что я странный человек, у которого не всё в порядке, и при этом сами не знают, что они хотят этим сказать. Все эксцентричные люди, то есть те, кому тесно в узком кругу обыденной жизни, кому не хватает обычных ограниченных наук, кто черпает субстанцию и соки высшей мудрости не в книгах, а у самих пророков в дальних странах, попадают в такое положение. Точно так же и я. Узнайте же, дорогой барон – однако вы спите!
– Нет, нет, – простонал барон из-под подушки, просто я не совсем ещё пришёл в себя после злосчастного падения с лошади, продолжайте рассказ, Шнюспельпольдхен!
– Итак, узнайте, – продолжал Шнюспельпольд., – став ассистентом канцелярии, я почувствовал неудержимую тягу к науке всех наук, пренебрегать которой может лишь пошлая, отупевшая современная мысль, только необразованный болван может считать её старомодной безвкусицей. Это божественная каббала! Рассказывать вам подробно об этой науке и о том, каким образом мне удалось проникнуть в её глубины, не стоит труда, потому что вы ни черта в этом не смыслите и вскоре крепко заснули бы от пошлой дурацкой скуки. Достаточно будет сказать, что каббалист ни в коем случае не может долго оставаться ассистентом канцелярии. Святая божественная каббала гнала меня из канцелярии, гнала из милого Бранденбурга в дальние страны, где я встретил пророков, и они приняли меня как любознательного понятливого ученика. Надо чтить прах отцов! Мой отец пуговичник Шнюспельпольд тоже был отчасти каббалистом, и талисман, плод его многолетних усилий, который я как часть наследства моего отца взял с собой в дорогу, сослужил мне хорошую службу. Этот талисман представляет собой изящно сделанную брючную пуговицу, которую надо носить на груди около сердца и… Но вы меня не слушаете, барон!
– Слушаю, – отвечал барон всё ещё из подушек, – но вы ужасно подробно рассказываете, Шнюспельпольд, и при этом не сказали ещё ничего, что могло бы меня утешить.
– Шнюспельпольд заверил, что это ещё впереди, и продолжал свой рассказ.
– Я объехал всю Турцию, Грецию, Аравию, Египет и другие страны, где посвящённым открываются кладези глубочайшей мудрости, и возвратился наконец в Патрас после трехсот тридцати трёх лет путешествий. Как-то я проходил в Патрасе мимо дома, который принадлежал, как мне было известно, греку княжеского рода. Кто-то крикнул мне вслед: "Грегорос Селескес, войди, ты пришёл как раз вовремя". Я обернулся и увидел в дверях старую женщину, лицо и фигура которой вам, дорогой барон, и другим любителям искусства напомнили бы древнюю прорицательницу. Это была Апономерия, мудрая женщина, с которой я общался в Патрасе и которая необычайно обогатила мои познания. Тут я подумал, что Апономерия находилась здесь, видимо, в качестве акушерки, это собственно и была её профессия в Патросе. Я вошёл. Роды княгини подходили к концу, и вскоре появилась девочка, прелестное чудо. "Грегорос Селескес, произнесла Апономерия торжественно, – посмотри внимательно на этого ребёнка и скажи, что ты увидел". Я сделал это, всё своё внимание, все свои мысли сосредоточил на маленьком существе. И тут вокруг головы ребёнка возникло яркое сияние, в лучах его показался кровавый меч и затем корона, увитая ветвями лавра и пальмы. Когда я это провозгласил, Апономерия в восторге воскликнула: "Слава, слава княжеской дочери!" Княгиня как будто дремала, но вдруг глаза её засветились, она встала с постели бодрая и молодая, прелестное лицо её сияло, как цветок, она опустилась на колени перед образом святого Иоанна, который находился в комнате в маленьком алтаре, и начала молиться, подняв к небу просветлённый взор. "Да, – заговорила она голосом, полным волнения, – да, мои мечты сбываются. Теодорос Капитанаки – это твой огненный меч, а увитую пальмами и лаврами корону ты получишь из рук этой девы. Грегорос Селескес, Апономерия! Скоро моего супруга – о, Господи, может быть, его уже нет! – и меня унесёт ранняя смерть. Будьте верными родителями этому ребёнку. Грегорос Селескес, я знаю, как ты мудр, какие средства у тебя в руках, ты найдёшь того, кто носит кровавый меч, ему отдашь ты княжескую дочь на ранней заре, когда зажгутся первые лучи и воспламенённый ими угнетённый народ оживёт и встанет во весь рост."
Когда спустя двенадцать лет я вновь оказался в Патрасе, обоих уже не было в живых – князя и его супруги. У Апономерии я нашёл их дочь, которая стала теперь нашим ребёнком. Мы отправились на Кипр и нашли того, кого искали, кого должны были искать, чтобы вступить во владение богатыми сокровищами, собственностью принцессы в полуразрушенном дворце в Бассе, когда-то Пафос. Здесь мне пришло в
голову составить гороскоп принцессы. Я узнал, что её высшее счастье на троне в союзе с государем, но в то же время я увидел знаки кровавых убийств, жестоких злодеяний, страшной смертельной борьбы, я видел себя самого в этой борьбе, а потом, в момент высшего торжества принцессы, бедным, покинутым, страдающим, лишённым всех моих знаний, моей каббалистической силы. Однако возникало ощущение, что каббале дано будет победить власть созвездий путём искусственного разделения двух взаимодействующих принципов и создания третьего, чтобы развязать этот узел. Это последнее было моё дело, если я хотел предотвратить угрожавшее мне несчастье, заключённое в судьбе моей подопечной, прожить спокойно и счастливо до конца моих дней. Я долго изучал идею этого третьего принципа. Я приготовил Терапима. Вы знаете, господин барон, что так называют каббалисты искусственный образ, который, пробуждая тайные духовные силы, создаёт иллюзию кажущейся жизни. Я сделал из глины красивого юношу и дал ему имя Теодор. Принцессе нравился его облик и ум, но стоило ей прикоснуться к нему, он распадался в пыль, тогда я понял, что княжеская дочь обладала какими-то магическими силами, которые казались скрытыми от острого взгляда каббалиста. Значит, Терапим не поможет и ничего не остаётся, как найти человека, который с помощью магических операций получит способность осуществить это разделение и занять место грозящего бедой Теодороса Капитанаки. Мой друг пророк Зифур помог мне выйти из положения. Он сказал мне, что за шесть лет до рождения принцессы баронесса фон С. Недалеко от Штрелица в Мекленбурге, дочь греческой княгини с острова Кипр, родила сына…– Что? – воскликнул барон, отбрасывая подушки и глядя на ассистента канцелярии сверкающим взором, – что? Как? Шнюспельпольдхен, ведь вы же говорите о моей матери… так, значит, это правда?
– Видите, – сказал Шнюспельпольд с коварной улыбкой, – видите, драгоценнейший господин барон, теперь начинается самое интересное, речь пойдёт о вашей собственной уважаемой персоне. – И продолжал: – Итак, пророк Зифур открыл мне, что существует некий восемнадцатилетний мекленбургский барон, который по крайней мере с материнской стороны происходит из княжеского греческого рода и при рождении которого были соблюдены все национальные обычаи греков, имя этого красивого и весьма приятного молодого человека Теодор. Этот барон, как уверял пророк, очень подходит для роли реального живого Терапима, с помощью которого можно уничтожить гороскоп и предать вечному забвению князя Теодороса Капитанаки вместе с его кровавым мечом. Пророк вырезал из пробкового дерева маленькую фигурку мужчины, раскрасил её, одел весьма забавно, как мне показалось, и уверял, что это и есть барон Теодор фон С., правда, в уменьшенном масштабе. Должен также признаться, бесценный господин барон, что, когда я впервые имел счастье увидеть вас, мне тотчас пришёл на память пробковый человечек, большее сходство трудно себе представить. Тот же прекрасный мечтательный взгляд, каким освещены ваши глаза…
– Вы видите в моих глазах мечтательность, отражение гениальной души? этими словами барон прервал ассистента канцелярии, чудовищно закатив глаза.
– Конечно, – продолжал Шнюспельпольд, – конечно! Кроме этого, дурацкий вид и поведение.
– Какого чёрта! – воскликнул в гневе барон.
– Позвольте, – продолжал Шнюспельпольд, – позвольте, я имею в в иду тот дурацкий вид, который отличает гениев, эксцентрические существа от обычных разумных людей. Мне тоже присущи кое-какие черты этого типа, и я бы развернулся ещё куда сильнее, если бы не мешала моя коса. Мы оба, пророк и я, от души смеялись над маленькой куколкой, она казалась нам удивительно глупой, однако вскоре мне пришлось полностью убедиться в правильности каббалистических и астрологических наблюдений мудрого пророка. Куколка не рассыпалась в пыль, когда принцесса до неё дотронулась, а стала весело прыгать у неё на коленях. Принцесса полюбила её и стала звать "мой Теодор". Апономерия, наоборот, питала глубокое отвращение к маленькому человечку, оказывала постоянное сопротивление всем моим делам и планам и особенно моему намерению четырьмя годами позднее вместе с ней и принцессой отправиться в Германию в тайной надежде отыскать вас, бесценный господин барон, и устроить ваш союз с принцессой для вашего и моего благополучия, чего бы это ни стоило. Коварство Апономерии было таково, что она бросила в огонь пробкового человечка, то есть, в известной степени, вас самого, господин барон. Но эта неосторожность привела к тому, что она оказалась целиком в моей власти, и я сумел от неё избавиться. С моей принцессой и богатыми сокровищами, которые принадлежали ей, а значит, отчасти и мне, я покинул Кипр и отправился в Патрас, где был радушно принят прусским консулом, господином Андреасом Кондогури. О, лучше бы мне туда не приезжать! Здесь принцессе показали талисман, древнюю семейную реликвию среди её богатств. Я видел старуху, которая от неё выходила. Ну, короче говоря, принцесса так хорошо воспользовалась талисманом, что, хотя мои каббалистические силы и не были сломлены, однако, я стал её рабом в той же мере, как являюсь её господином. Благодаря гороскопу, моим каббалистическим операциям и этому талисману создалось такое странное сплетение магических сил, что должен погибнуть я и ли принцесса, в зависимости от того, победит ли гороскоп или моя каббала. Я прибыл сюда, я нашёл вас. Вполне понятно, что операции, в результате которых принцесса должна была стать вашей, надлежало проводить с величайшей осторожностью. Я подбросил вам бумажник, который, как вы полагали, вы нашли. Мы часто были вблизи от вас, но вы нас не видели. Я поместил объявление в газете, вы его не заметили! Если бы вы поехали в Патрас, всё было бы в порядке. Но – только не сердитесь, бесценный господин барон – ваше странное поведение, ваши фантастические, хочется даже сказать – дурацкие поступки были виной тому, что мои точно рассчитанные усилия терпели крах. Да с самого начала, когда мы нашли вас в гостинице – ваше состояние, храп итальянца! Принцессе ничего не стоило вновь завладеть бумажником и всеми магическими игрушками, которые в нём находились, а между тем они могли бы вам очень пригодиться, чтобы распутать тот колдовской узел, который я завязал. В тот момент…
– Молчите, – прервал ассистента канцелярии барон жалобным голосом, молчите, дорогой друг, не говорите о той злосчастной ночи, путешествие в Патрас так утомило меня, что…
– Я знаю всё, – продолжал ассистент канцелярии, – в тот момент принцесса увидела в вас мираж, который она имеет обыкновение называть бездельником из Тиргартена. Но ещё не всё потеряно, и я открываю вам все свои тайны для того, чтобы вы вели себя прилично и дали мне делать всё, что я считаю нужным. Я ещё забыл сказать, что по пути сюда к нам присоединился попугай, с которым вы беседовали у меня в последний раз. Берегитесь его, я чувствую, что это старая Апономерия! Сейчас настал благоприятный момент. Ночь святого Варфоломея связана с вами, милый господин барон, особыми тайными связями. Мы тотчас начинаем операцию, и она может привести нас к цели.
Тут Шнюспельпольд задул все свечи, которые раньше зажёг, вынул маленькое сверкающее металлическое зеркало и прошептал барону, чтобы тот, забыв все прочие мысли и чувства, с любовью сосредоточился на образе принцессы и неотрывно смотрел в зеркало. Барон так и сделал. О, небо! Гречанка вышла из зеркала в небесном сиянии неземной красоты. Она распростёрла обнажённые до плеч ослепительно белые руки, как будто хотела обнять любимого. Она парила всё ближе и ближе к барону, так что на щеках своих он ощущал сладкий аромат её дыхания.
– О восторг! О блаженство! – воскликнул барон вне себя. – Да, дивное, обожаемое существо, я твой князь Теодорос, а вовсе не презренный мираж из пробкового дерева. Приди в мои объятия, прекрасная невеста. Я никогда не покину тебя.
Барон хотел обнять принцессу. Вдруг всё исчезло, настала полная темнота, и Шнюспельпольд злобно закричал:
– Чеснок тебе в глаза! Проклятый бездельник. Твоя поспешность снова всё испортила."
К этому листку из записей барона Ахатиуса фон Ф. тоже нечего добавить.
Четвёртый листок
Совершенно очевидно, что этот листок есть не что иное, как письмо, написанное бароном Теодором фон С. Ассистенту канцелярии Шнюспельпольду. На нём ещё ясно видны места сгибов и следы от печати. Вот его текст:
" Достопочтеннейший господин ассистент канцелярии!
Я охотно признаю все совершённые ошибки и раскаиваюсь в них самым искренним образом. Но подумайте, дорогой Шнюспельпольд, ведь юноша, имеющий столь горячую и страстную натуру, как я, охваченный сладким безумием страстной любви, вообще не может действовать разумно и расчётливо, тем более когда в деле участвует волшебство и жестоко меня дразнит. И разве я уже не достаточно наказан за то, что по неосторожности, по неведению сделал ошибку? Со дня рокового падения с лошади я выпал также из моды. Один Господь знает, каким образом весть об этом событии в мгновенье ока распространилась в Берлине. Где бы я ни появился, меня начинают расспрашивать с насмешливым участием, не имел ли тот случай тяжёлых последствий, а потом открыто смеются в лицо. Нет ничего страшнее, чем оказаться в смешном положении, за этим следует обычно полная потеря интереса. Так случилось и со мной, к несчастью; если в каком-то из самых блестящих кружков я появляюсь как победоносный герой дня, никто не обращает на меня внимания, никто не хочет узнать мою тайну и самые тупые из девиц высокомерно морщат лоб как раз в тот момент, когда я совершенно неотразим. Я знаю, что меня может спасти фрак, который поразит воображение смелостью покроя, я уже написал в Париж и в Лондон и выберу самый броский, самый причудливый фасон, но разве это может надолго сделать меня счастливым? Нет, она должна быть моей, она моя жизнь, все мои надежды! О Боже, зачем нужны сердцу, полному любви, новомодные фраки и всё такое! Да, если более высокие цели, чем чаепития в элегантном салоне! Она прекрасна, богата, происходит из высокого рода. Шнюспельпольд, я заклинаю Вас, употребите все свои знания, все свои таинственные силы, исправьте то, что я испортил, восстановите – о, я проклинаю свою храбрость, свою несдержанность – восстановите волшебство, которое я разрушил. Я целиком отдаюсь в Вашу власть, я сделаю всё, что Вы прикажете! Вспомните, что моё соединение с принцессой означает и Ваше благополучие. Шнюспельпольд, дорогой Шнюспельпольд, работайте активно! Об ответе, утешительном ответе умоляет в страстной тоске
Ваш искренне преданнейший
Теодор барон фон С."
Ответ Шнюспельпольда написан на обратной стороне листка.
"Высокородный господин барон!
Планеты благоприятствуют Вам. Несмотря на Вашу чудовищную неосторожность, которая могла бы дорого обойтись нам обоим, всё-таки нельзя сказать, что каббалистическая операция полностью не удалась, хотя теперь потребуется гораздо больше времени и сил, чтобы создать волшебство, чем это было раньше. Попугай неподвижно застыл в магическом сне. Моя подопечная также оставалась ещё в том состоянии, в которое я погрузил её. Однако она жаловалась мне на то, что как только она в высшем экстазе любви захотела обнять своего идола, князя Теодора Капитанаки, появился неуклюжий бездельник из пробки и помешал ей, и попросила меня заколоть его при случае, когда представится возможность, а может быть, она и сама это сделает или во всяком случае вскроет ему вены магическим ножичком для того, чтобы люди, которых он так долго коварно обманывал, смогли наконец убедиться, что в жилах его течёт холодная белая кровь. Несмотря на это, Вы, высокородный господин барон, можете почти считать себя помолвленным с принцессой. Вы должны только очень внимательно следить за своим поведением, чтобы снова всё не испортить, потому что тогда уже волшебство погибло бы безвозвратно. Прежде всего: не бегайте под моими окнами по меньшей мере по сто раз в день. Помимо того, что это и само по себе выглядит довольно по-дурацки, принцесса ещё больше укрепляется в своём предвзятом мнении, что Вы всего лишь пробковый бездельник из Тиргартена. Теперь особенно важно, чтобы принцесса вообще видела Вас только в некоем сонном состоянии, в которое Вы, если меня не обманывает моя наука, впадаете каждый раз около полуночи. Но для этого необходимо, чтобы каждый вечер Вы ложились в постель ровно в десять часов и вообще вели спокойный, уединённый, трезвый образ жизни. Рано утром, в пять или самое позднее шесть часов встаёте и, если позволяет погода, совершаете прогулку в Тиргартен. Будет хорошо, если сможете дойти до статуи Аполлона. Там Вы можете, если хотите, немного побуйствовать, подекламировать безумные любовные стихи, даже Ваши собственные, те, которые касаются Вашей любви к принцессе возвращении (ещё до всякой еды) я разрешаю Вам выпить чашку кофе, но без сахара и рома. В десять часов бутербродик с вестфальской ветчиной и парой кусочков салями и стакан пива от Иости. Ровно в час Вы один в своей комнате садитесь за стол и съедаете тарелку овощного супа, потом немножко отварной говядины с маринованным огурцом, не очень острым, а если уж Вам так хочется жаркого, то можете варьировать жареных голубей и жареную щуку, но при этом никаких острых приправ и салатов, самое большее, что можно себе позволить, это сливовый мусс. К этому выпейте полбутылки жидкого белого вина, которое уже и само по себе достаточно разбавлено водой. Вы найдёте его в любом погребке города. Что касается Ваших занятий, то избегайте всего, что может Вас разгорячить. Читайте романы Лафонтена и комедии Ифланда, стихи поэтических дам, которые есть в любом календаре и во многих романах, а что ещё лучше – сочиняйте сами. Те психические муки, которые Вы испытаете при этом, не зная, что такое вдохновение, очень приблизят нас к цели. Больше всего я должен Вас предостеречь от двух вещей – ни в коем случае Вы не должны пить шампанского, ни одной рюмки, и ни при каких обстоятельствах не ухаживать за дамами. Каждый влюблённый взгляд, каждое сладкое слово или тем более поцелуй руки – это подлая измена, которая тотчас будет наказана пренеприятнейшим образом, чтобы не дать Вам сбиться с пути. Прежде всего избегайте дома Симсона и Амалии Симсон, которая уже пыталась Вам внушить, что я еврей из Смирны, а принцесса моя умалишённая дочь, и заловить Вас таким образом в свои сети. Может быть, Вам неизвестно, что Натанаэль Симсон сам именно то, за что его милая дочка пыталась выдать меня? То есть еврей, хотя он и уплетает ветчину и кровавую колбасу. Он в комплоте с дочерью, но действует слишком уверенно, и если демон, застав его за едой, крикнет: "Яд в твою пищу, проклятый жид!" Это он пропал. Избегайте также верховой езды, уже два раза Вы попадали в беду с лошадьми. Если Вы, бесценный господин барон, будете точно следовать этим правилам, то скоро вновь услышите обо мне.
С наилучшими и т. д…"
Здесь необходимо поместить несколько коротких сообщений из записей барона Ахатиуса фон Ф.
"Нет, совершенно невозможно разгадать, какая муха укусила этого молодого человека, твоего племянника Теодора. Он бледен, как смерть, растерян до последней степени, короче говоря, совсем не тот, что был всегда. Я посетил его в десять утра, опасаясь, что могу застать его ещё в постели. Однако вместо этого застал его за завтраком. Но догадайся, в чём этот завтрак состоял! Нет, никогда не угадаешь! На тарелке лежало несколько ломтиков салями, а рядом стоял небольшой стакан, в котором пенилось тёмное пиво. Ты помнишь, какое отвращение питал всегда Теодор к чесноку? А пиво, когда-нибудь он выпил его хоть каплю? Я высказал ему своё удивление при виде прекрасного, обильного завтрака, который был ему подан. Тут он пошёл нести всякую околесицу о необходимости строгой диеты, о кофе без рома и сахара, об овощных супах, неострых маринованных огурцах, о жареной щуке и сливовом муссе, о водянистом вине. При упоминании о жареной щуке и мусса из слив на глазах его появились слёзы. Казалось, он совсем не рад моему приходу, поэтому я вскоре покинул его".
"Нет, твой племянник не болен ни в малейшей степени, но он во власти странных видений. Хотя в нём не заметно никаких следов душевного расстройства, однако, как полагает доктор Х., не исключается возможность мании оккульта, особенность которой состоит в том, что она никак не проявляется ни психически, ни физически и похожа на врага, на которого нельзя напасть, потому что его нигде нельзя увидеть. Было бы жаль твоего племянника…."
"Что такое? Неужели я должен стать суеверным и поверить в колдовские чары? Ты знаешь, я всегда был человеком несокрушимого здравого смысла и кем угодно, только не мечтателем, но того, что слышал собственными ушами и видел своими глазами, при всём желании невозможно просто отрицать. С большим трудом мне удалось уговорить твоего племянника пойти со мной на обед к госпоже фон Г. Там была прехорошенькая фролейн фон Т. в полном блеске обаяния, одетая, как ангел. Приветливо и мило, как обычно, она обратилась к мрачному молчаливому кузену. Я видел, какого труда стоило Теодору оторвать взгляд от её прелестного облика. "Может быть, его возлюбленная тиран и деспот?" – подумал я. В десять часов начали садиться за стол. Теодор решительно собрался уходить, но пока я спорил с ним, подошла фролейн фон Т.: "Как, кузен, вы не проводите меня к столу?". Она сказала это наивно-весело и без всяких разговоров взяла его под руку. Я сидел напротив и с удовольствием наблюдал, как Теодор рядом с хорошенькой соседкой всё больше оттаивал. Он выпил один за другим несколько бокалов шампанского. Взгляд его становился всё оживлённее, бледность исчезала с его щёк. Когда вставали из-за стола, Теодор схватил руку прелестной кузины и нежно прижал к губам, Но в этот момент раздался шлепок, так что всё в зале зазвенело, Теодор, в ужасе отшатнувшись, схватился за щёку, которая распухла и стала красной, как вишня. И, как безумный, выбежал из зала. Все были страшно испуганы, особенно хорошенькая кузина, но не столько пощёчиной, которую дала невидимая рука, сколько ужасом и внезапным бегством Теодора. Казалось, немногие обратили внимание на безумные призрачные игры, но меня пробирал мороз".
"Теодор заперся у себя и не хочет ни с кем говорить. Его посещает врач".
"Прямо трудно поверить, на что способна стареющая кокетка! Амалия Симсон, особа, которая противна мне до глубины души, преодолела все преграды. Она вместе с приятельницей была у Теодора и уговорила его поехать в Тиргартен. Он обедал у банкира и, говорят, был в превосходном настроении, потом читал стихи, отчего разбежались все гости, так что в конце концов он остался наедине с очаровательной Амалией".
"Это ужасно, ужасно, в моей голове всё идёт кругом, я еле стою на ногах, как будто меня верят лопасти мельницы! Вчера меня пригласил на обед банкир Натанаэль Симсон. Я пошёл в надежде увидеть там Теодора. И вправду он был там, одетый элегантнее, то есть более причудливо и по-дурацки, чем когда бы то ни было, и вёл себя совершенно определённо как возлюбленный Амалии. Амалия, тщательно освежившая свои увядающие прелести, выглядела при вечернем свете хорошенькой и молодой, так что мне очень хотелось выбросить её из окна. Теодор пожимал и целовал её руки, она бросала вокруг победоносные взгляды. После обеда оба сумели сделать так, что остались наедине в кабинете. Я пошёл за ними и заглянул в приоткрытую дверь. Тут я вижу, что наш дурачок страстно обнимает злосчастную еврейскую девицу. И вдруг хлоп, хлоп, хлоп – поток пощёчин невидимой рукой. Теодор, полубезумный, шатаясь вышел в зал, хлоп, хлоп – пощёчины продолжаются, и, когда он без шляпы уже выбежал на улицу, всё ещё слышится хлоп, хлоп, хлоп… Амалия лежит в глубоком обмороке. Вокруг смертельно бледные лица гостей со следами потрясения. Никто не может вымолвить ни слова о случившемся. Ошеломлённые, все расходятся в полном молчании."
"Теодор не пожелал со мной разговаривать. Он послал мне только маленькую записку. Вот она:
"Вы видите, я оплетён таинственными, злыми силами. Я на грани отчаняия. Я должен вырваться, уехать. Назад в Мекленбург. Не покидайте меня. Не правда ли, мы едем вместе? Если Вы согласны, через три дня".
Я сделаю все необходимые приготовления к отъезду и, если будет на то воля божья, передам в твои объятия племянника, здорового и бодрого, свободного от власти всей этой призрачной нечисти".