Чтение онлайн

— Какие могут быть проблемы, Тама, все в порядке, — серьезно сказал Михас.

Мы гуляли по анфиладе, тягостно молчали и теснее прижимались друг к другу.

— Можем представить, что я просто скоро уеду ненадолго, — сказала я, — Глупая мысль, конечно. Но когда у меня крыса умерла, я так сделала. Я ее похоронила даже в кораблике из газеты. Страшно подумать, Тама, я в своей жизни до тебя любила только ручную крысу.

— Ну, я могу порадоваться, что чем-то лучше крысы, — улыбнулся Тамареск, — Боюсь это гнилой номер, из той

поездки ты можешь и не вернуться… и я как назло не могу последовать за тобой. Почему ты не придумала меня?

— Хватит уже мне выдуманных молодых людей… плавали, знаем. Мне не понравилось, понимаешь ли, — кривлялась я, — обними меня крепче, пожалуйста, мне холодно.

— На улице жара, а мне тоже холодно, — удивлялся Тама, — Может, это хлад могильный простирает к нам свои потненькие ладошки?

— Ох, ну и метафоры у тебя. Я возьму себе, мне понравилось, — засмеялась я.

— Пойдем наверх, здесь действительно ужасно холодно. У нас с тобой солнечная сторона, там должно быть пекло.

— Ага, завернемся в фольгу и ляжем спать…

— Зачем? — вытаращил глаза Тамареск.

— Запечемся в собственном соку, будем все такие вкусненькие, печеные, — засмеялась я.

— Жуть какая.

— Зато умрем в один день.

— В твоем мире это какой-то особый шик?

— Любить до гроба проще, если быстро, — выдала я, — Это не шик, просто есть на родине у меня такая присказка: "Жили они долго и счастливо, и умерли в один день".

— Запеченные в фольге, — договорил Тамареск, — Но тогда тебя не заберет Вселенная.

— И тебе не придется меня терять.

— Странной притягательности вариант. Сомнительный, я бы сказал.

— В любом случае, давай-ка поднимемся к солнцу поближе.

Мы вошли в жаркую комнату, я сразу же открыла окно.

— Душно здесь, как в духовке, ей богу, — откомментировала я.

— Кошмар, — согласился Тама.

Он подошел ко мне и обнял, нежно пощекотал ушко губами. Моя тога поползла куда-то вниз, я не осталась в долгу и сдернула с одеяния Тамареска брошь. Кусок ткани, в который он был замотан, упал на пол. (Здесь необходимо отметить, что национальная тога в Ардоре носится без нижнего белья и мужчинами и женщинами).

— Ах, вот ты какая коварная, — возопил он в комичном гневе и толкнул меня на постель, — за это я тебя съем!

Съесть он меня, конечно, не пытался, не для того разворачивал он мой фантик, чтобы сожрать, как конфету. Веселость наша довольно скоро сменилась нежностью. Тамареск неповторимо сочетал все, что я люблю. Все, что было, было слишком восхитительно, чтобы остаться правдой. Но и сном это не было.

Мы стали единым целым, я впервые почувствовала не просто соединение мужчины и женщины, а единство двух душ. Словно огромный охранный купол объял весь НАШ мир, и его уже ничто не могло разрушить. Все закончилось, и только ощущение "купола" осталось с нами. Какое-то время мне казалось, что мы чувствуем одинаково: он чувствует тоже, что и я, я чувствую его чувствами. Словом, мы были очень и очень счастливы, и не верилось, что когда-нибудь расстанемся. Это уже невозможно.

— Вы все правильно сделали, дети мои, — раздался ехидный голос Великого Шамана.

— Уйдите, Ангикоха, — лениво отмахнулась я, — Я не одета.

— А я и не подсматривал, я почувствовал. Это весь Тау почувствовал. Боюсь, что и Вселенная, отвернувшаяся на секунду, тоже… почувствовала…

Утро, прекрасное утро. Почему его всегда сравнивают с младенцем? Теперь я понимаю, почему… Утро чистое, еще не испорчено словами, оно прекрасно само по себе. Нежаркое еще Ардорское солнце, которое имеет особый золотистый цвет, ласково пощекотало мой нос и ресницы. Я открыла глаза. Рядом лежал Тама, он смотрел на меня, в карих глазах искрились солнечные лучи.

— Почему говорят, что утром женщины не такие прекрасные, как вечером? — тихо спросил он.

— Потому что мне всегда так говорили утром. "Милая, вечером ты была прекраснее!", — тихо ответила я.

— Какие они были идиоты, — так же тихо сказал Тамареск. Он сгреб меня в охапку и крепко прижал к себе, — Святик, как же я тебя люблю!

Вдруг в дверь заколотили, мы одновременно вздрогнули. Тамареск что-то заворчал и пошел открывать, а из-за двери уже раздавались вопли Михаса:

— Друзья, проснитесь! Марлен окуклилась!

Я Быстренько натянула тогу, получилось криво, но зато нагота прикрылась.

Михас влетел бешеный, голубые глаза горели, волосы были растрепаны, он размахивал руками и бессвязно бормотал.

— Михас, успокойся, брат, — Тамареск усадил друга на стул, — Тебе дать попить?

Михас сотворил из воздуха бутыль вина и выпил ее залпом.

— Уже не надо, — хрипло проговорил он.

— Вот пьянь, — в дверях материализовался Гай, — утро не наступило, а ты уже пьешь. Как вчера начал так сегодня продолжаешь. Михас, мне не нравится эта тенденция.

— Дуралей, чтоб ты понимал, — буркнул Михас, — вчера у нас был научный диспут с мастером Ангикохой, он первым сказал, что Марлен окуклится сегодня утром.

— Ага, — перебил Гай, — диспут был настолько научный, что тебя принесли в стельку пьяного слуги. Бедный Шаман, надеюсь, он жестоко мучается похмельем!

— Я все слышу, Гай Кабручек, — раздался из-под потолка голос.

— Я волен говорить, что думаю.

— Как ваше самочувствие, мэтр? — спросила я.

— Спасибо, девочка, за заботу. Надежды господина Кабручека сбылись.

— Ты не так плохо выглядел даже тогда, когда родилась Аута, — заметил Тамареск.

— Чтоб вы понимали! — в сердцах воскликнул Михас, — Чтобы гусеница стала бабочкой, ей надо окуклиться. Если Марлен станет бабочкой, то в нашем распоряжении будет нечто невообразимое.

— Самолет, — сказала я.

— Что?

— В моем мире это называется самолет, — пояснила я. — Только они у нас летают железные. Михас, не спрашивай, я не знаю, как они это делают. В моем мире железный, а в этом мире будет первый альтернативный самолет Ма-1.

Шутка была понятна только мне, остальные отнеслись к известию более, чем серьезно.

— Это нам по воздуху, что ли теперь летать? — спросил Гай.

— Придется. Хотя глаголет истина, что рожденный ползать, летать не может. Но мы можем рискнуть, — подбодрила я.

— В конце концов, мы еще и не такое вытворяли, — улыбнулся Михас. Он уже был вменяем.

— Прошу прощения, а сколько она будет окукливаться? — спросил Тамареск.

— У обычной бабочки на это уходит пять или шесть недель, — задумчиво сказал Михас, — то есть от 35 до 42 дней. Тама, ты изучал рост насекомых при влиянии ЭПА, вот и давай, блещи знаниями.