Тарантелла
Шрифт:
– Ладно, - согласился Адамо, - но об этом в другой раз. А что в вашей книжке говорится про вашего отца-создателя, signorina, про вашего папочку-льва? Есть там что-нибудь про него? А если есть - не забудьте и про себя: уж коли он лев, то вы какая-никакая, а львица. Ну, так как, скажем, рожает львица?
– Три свойства имеет лев... Вот видите, - воскликнула она, - вы действительно не нуждаетесь в дополнительных объяснениях! Значит, Адамо, за плечами у нас действительно одно и то же. Когда же львица родит, приносит мёртвого и слепого детёныша, сидит и сторожит его до трёх дней. Через три же дня приходит лев, дунет ему в ноздри и детёныш оживёт. Второе свойство льва: когда спит, глаза его бодрствуют. Третье свойство: когда львица бежит, следы заметает хвостом, и охотник
– И это ясно: левая рука всякого творящего милостыню не знает, что творит правая его.
Несмотря на своё заявление, prete, оказывается, до сих пор ни шагу не сделал по направлению к выходу. Конечно, кому хочется упускать возможность подслушать чужой, в сущности, разговор, пропустить мимо ушей что-нибудь важное... для прихожан, для кооператива. Такой случай узнать что-нибудь новенькое об этих собеседниках подворачивается не каждый день. А в исповедальню их и культурным фактом яблочка не заманишь. Но какая разница, какие движения делает, а какие не делает тело, которому поручен голос из области тьмы за сценой, какие именно движения там во тьме проделывает никто? Они всё равно не видны никому, да и не интересуют никого.
– Это вы, наверное, и про ваше начальство, padre... А я в объяснениях действительно не нуждаюсь, - подтвердил Адамо.
– И всё же вы ошибаетесь: за плечами у нас не одно и то же. Я давно сбросил этот горб, который вы называете университетом, как рюкзак. И забыл. Ни к чему он мне... А вы свой рюкзак ещё таскаете, и вон как бешено. И теперь я отличаюсь от вас больше, чем от тех, с кем вы сегoдня успели поговорить. От них меня отличает только то, что я не решаюсь выходить в такую жару наружу. Потому вам только кажется, что я другой. Я просто выгляжу иначе, да и то лишь потому, что не загорел.
– И кепка ваша выглядит новей, это так. Но всё равно, понять меня тут некому, кроме вас. Может, вы и правы, и я сама стимулировала их подозрения. Но это не нарочно. Я поначалу не спорила с их, да и вашими предположениями, для безопасности. Я почувствовала себя беззащитной в первые же минуты, как приехала. Причина? А по вашей милости.
– Причина в том, что вы слишком часто угадываете. Так часто, что в глаза лезут не причины, а ваши мотивы. Что же вы надеетесь получить в ответ? Ладно, один бы раз угадали, что меня бросила жена. Но потом, что я не закончил университет. Это правда, я заболел. Что... Похоже, что вы знали всё это заранее. Уверен, вы и дальше продолжали угадывать: в беседах с другими, стало быть, и их предыстории вам тоже известны. Разве это способ достижения безопасности? А вот скажите, это для безопасности вы носите с собой в сумочке рацию, а может быть - и оружие? Это для безопасности вы постоянно даёте о том знать: суёте всем её под нос, стучите повсюду, обо что подвернётся, чтоб на неё обратили внимание. Её-то вы не забыли, когда... летали на встречу со своим начальством за новыми указаниями, после того, как первый ваш наскок сорвался! Не бросили без присмотра, как рюкзачок! И после этого жалуетесь на какие-то обстоятельства? Когда вот ведь главное из них, и вы сами себе его подсунули, как и все другие. Не считая жары, конечно. Тут-то вы, допустим, не виноваты. Хотя, кто знает, каковы её мотивы...
– Это не оружие.
Она быстро, не задумываясь, расстегнула сумочку и предъявила клавиши магнитофончика. Склонённая набок головка внятно, без аллегорий передала внутреннее содержание операции: покорность жертвы учинённому над ней насилию. Со стороны padre, жреца этого насилия, до уха жертвы донеслось хищное сопение. Вполне достаточно, чтобы и не глядя туда - понять: отныне священник вряд ли станет перебивать своими репликами набирающую ход беседу. Заткнёт, наконец, свой настырный хобот и весь превратится в одно слоновье ухо, чтобы вобрать в него выстраиваемую всем этим разговором предысторию происходящего сейчас. Партия гласа за сценой теперь, конечно же, потеряет самостоятельное значение, перестанет тормозить развитие, будет покорно служить тому, чтобы сцена с нарастающим ускорением двигалась вперёд.
– Обыкновенный диктофон. Я не утверждала,
что у меня его нет. Зачем мне это скрывать?– Чем такое лучше, - пожал Адамо плечами.
– А чем ху-уже?
– протянула она, с удивлением выслушав свою кокетливую интонацию и боковым зрением отметив, как при этом повели себя её плечи: как у турецкой танцовщицы. Но ведь нельзя же отрицать, что это она сама повела плечами, дрогнула ими соответственно совершенно не знакомым ей канонам, как это делается, например, в танце живота. И когда груди её под жилетом очевидно завибрировали, тогда она поспешно добавила, чтобы отвлечь Адамо от этого зрелища, и отвлечься самой:
– Хорошо, чтобы убедить хотя бы вас одного в абсолютной невинности моей затеи, я открыто пойду в giunta municipale. Пойдёмте туда вместе, если хотите. Но сначала - давайте нормально поговорим тут, и не ни о чём, а конкретно об этом. Что толку в пустой болтовне о нашей неотвратимой участи? Давайте следовать ей, раз уж она такова: спустимся с небес в свой будничный удел, к обыденным вещам.
ВОСЬМАЯ ПОЗИЦИЯ
Её рискованное предложение принято не было. Или было - но за пустую риторическую фигуру, как это, впрочем, и было на самом деле.
Зато Адамо тоже проявил нетерпение, ускорил свою речь ещё, и стал сжато пересказывать то, о чём, кажется, собирался говорить по обычаю пространно. Так, будто тоже составлял стенограмму того, что собирается сказать в развёрнутом виде в другой раз, в более подходящее время. А сейчас хочет поскорей добиться какого-то, слишком хорошо ему известного результата.
Дополнительное ускорение его речи ещё больше усложняло работу её понимания. В целом это было неприятно, но была и одна приятная частность: ведь вместе с его речью ускорялось, а стало быть - сокращалось, и время протекания утомительной позиции. Стоять в ней неподвижно, даже и привалившись к стойке, было мучительно. А так - укорачивалось её дление, и, значит, облегчалась тягостность. Даже если это облегчение - всего лишь естественные последствия рвоты, повторившейся и на бензоколонке, что ж, всё равно его можно назвать успехом, при нашей-то бедности и на успехи.
– Пойти в городскую управу - о чём вы говорите? Разве вы не слыхали, только что прошли выборы? Только что избраны новые люди, они даже не успели приступить к повседневной работе, ещё празднуют. И вы туда явитесь? Вопрос, успеют ли они ещё приступить. То есть, не посадят ли их до начала работы туда, где уже посиживают их предшественники. Сейчас это - раз плюнуть, дело будничное. Что за проблема с сельскими чиновниками, ведь сажают тысячи самых больших шишек, министров, куколка!
– Что это вы ей рассказываете, - буркнул священник, - не для того ли она и собирается к этим чиновникам явиться? А мы должны там присутствовать в роли понятых. Извините, дражайшая, если что не так. В деталях каждый может ошибиться.
Подумать только, и нетерпение не помешало Адамо быть по-прежнему внимательным, и всё замечать! Эта "куколка" - конечно же эхо её, такого коротюсенького, кокетничанья. Она с возмущением, звучно ударила носком тапочка в стенку конторки.
– Хорошо, вы просите поддержки?
– ответил он шлепком ладони по своей книжке.
– Я помогу, чем могу: разъясню вам диспозицию, хотя терпеть не могу ваших этих... университетских абстракций. Казалось бы, коротко и ясно: жара. Но вам этого мало, слишком просто, вы вообще - давно перестали понимать простой человеческий язык. Ладно, разъясню иначе, но это всё, чем я могу помочь. Зато это помощь, в которой вы действительно нуждаетесь, и неотложно.
Она повторила удар копытом в конторку. Но что верно, то верно: может, и не так уж давно, а и его довольно простая речь, при всех обещаниях упростить рассказ и сделать его понятным даже ей, была окутана размывающим смысл туманом. Пусть этот туман и не был уже однородным, а получил структуру. Но это была структура пылевого облака, и точно так же, а может - ещё успешней разъедала смысл произносимого. Как если бы Адамо вообще не говорил, а пел, гудел без слов... вот как гудит хорал из его магнитофона, тоже ведь имеющий какую-то там структуру.