Талисман
Шрифт:
Джек увидел, что бледное лицо Ричарда стало ещё бледнее, и встревожился. Но он был недостаточно быстр, чтобы воспрепятствовать Ричарду войти в комнату Рауля Гарднера.
Ричард распахнул дверь комнаты соседа, и Джек, не сдержавшись, воскликнул:
— Смотри, что это?
В комнате все было перевёрнуто вверх дном. Стулья валялись по углам; на портрете Элдера Тейера были выколоты глаза, а голову его венчали рожки. На полу блестел разбитый стакан.
На лице Ричарда застыл ужас. Он не мог понять, как можно было допустить такое в школе Тейера, которая, как он считал, всегда славилась своей
— Кто это сделал? — сердито спросил он, и сам себе ответил: — Наверное, эти мерзавцы.
— Возможно, — ответил Джек. — Давай пойдём и посмотрим, что творится наверху.
— Зачем?
— Ну… может быть, мы найдём ещё что-нибудь. — Джек говорил просто, чтобы что-нибудь говорить. — Возможно, там остался ещё кто-нибудь нормальный, вроде нас.
Взгляд Ричарда, обращённый на Джека, кричал: «На самом деле я не хочу ни на что смотреть, но сейчас мои желания, похоже, не имеют никакого значения». Вслух же он сказал:
— Я не уверен, что смогу подняться по ступенькам. Меня всего трясёт.
— Нужно попытаться, — и Джек повёл его к лестнице.
Дойдя до второго этажа, они услыхали странный шум, разорвавший царившую в Нельсон-Хаузе тишину.
Выли и лаяли собаки — не одна, не десять, а сотни. Зазвонил колокол в церкви. Это сочетание звуков было непереносимо. Джек выглянул в окно. Одна из собак атаковала дерево. Две другие лаяли на памятник Тейера и пытались откусить бронзовую руку.
Джека всего передёрнуло.
— Пошли, Ричард!
И Ричард без возражений последовал за ним.
Второй этаж встретил их перевёрнутой мебелью, распахнутыми окнами, разбросанными пластинками и одеждой.
На третьем этаже было тепло и сыро; стоял густой туман. Когда они подошли к двери с табличкой «Душевая», стало жарко, как в сауне. Туман сгустился.
— Стой здесь и жди меня, — сказал Джек.
Ричард кивнул. Стекла его очков запотели, но он не пытался протирать их. Джек толкнул дверь и вошёл. Его одежда сразу же промокла под потоками горячей воды. Помещение было залито водой; все двадцать кранов были отвёрнуты, и все они были направлены на центр комнаты. Вода стекала в канализацию через отверстие в полу, но очень медленно.
Джек разулся и принялся поочерёдно закручивать краны. У него, конечно не было причин делать это, и он ругал себя за дурацкую потерю времени — но он тоже, как и Ричард, любил порядок.
Покончив с кранами, Джек вышел в коридор и не обнаружил там Ричарда.
— Ричард! — В груди у него что-то сжалось. — Ричард!
В воздухе висел тяжёлый туман. Тишина. Влажная, липкая тишина.
— Ричард, где ты, черт тебя побери?
— Я здесь, — рука Ричарда опустилась ему на плечо, и Джек вздрогнул от неожиданности.
Они сидели в комнате на третьем этаже, в комнате малышка по имени Альберт Хамберт. Ричард успел поведать Джеку, что хозяин этой комнаты — самый толстый мальчик в школе, и его прозвали Альберт-Окорок. В это было несложно поверить: в комнате скопилось великое множество всякой еды. Банки с едой перемежались коробками с мультфильмами, на которых было написано: «Любящая мамочка поздравляет сыночка с днём рождения».
«Некоторые любящие мамочки дарят своим деткам мультфильмы, а папочки покупают им рубашонки, — вяло подумал Джек, — и если в этом есть какой-нибудь смысл, то
Джейсону известно, в чем он».Они перекусили, и Джек занял наблюдательную позицию у окна, а Ричард снова уселся на кровать.
— Ты нервничаешь, — сказал он Джеку, — из-за того, что месяцами шатаешься по дорогам. Пора тебе вернуться домой, Джек.
— Лучше помолчи. Ты что, не видишь, что происходит вокруг?
Ричард облизнул пересохшие губы.
— Я нашёл объяснение этому. У меня жар. Ничего этого нет, и мне только кажется. Ну, а если нет, то… Тогда во всем виноваты наркотики. Ты никогда не пробовал наркотики, Джек? — В глазах его был неподдельный интерес. «Наркотики могли бы быть причиной твоих выдумок», — говорили они.
— Нет, — сердито ответил Джек. — Ты мне всегда казался реалистом, Ричи. Никогда не ожидал, что увижу момент, когда твои — твои! — мозги откажутся работать.
— Джек, но это…
Он не успел закончить — вдребезги разбив стекло, влетел камень.
33. РИЧАРД ВО ТЬМЕ
Ричард вскрикнул и поднёс руку к лицу; очки слетели с переносицы на пол.
— Слоут, высади его!
Джек встал. Гнев душил его.
— Нет, Джек! Отойди от окна! — попросил его Ричард.
У дороги стояло чудовище-Этеридж и смотрело на них.
— Пошёл вон! — крикнул на него Джек. В ответ Этеридж захихикал. — Приказываю тебе именем моей матери, Королевы!
Этеридж гримасничал:
— Она умирает, Сойер! Королева Лаура умирает, и твоя мать тоже умирает… умирает в Нью-Хэмпшире… Слоут! А где твой галстук?
Ричард принялся растерянно ощупывать шею, лицо его подрагивало.
— Как только ты отправишь своего гостя, мы уйдём, Слоут! И все станет как раньше! Ты ведь этого хочешь? Разве ты не любишь свою школу, Слоут?
Ричарду очень хотелось, чтобы все стало как раньше. И он любил свою школу. Он посмотрел на Джека. Он должен был на что-нибудь решиться.
Внезапно он вцепился Джеку в руку и заорал не своим голосом:
— Оно д-дотронулось д-до м-меня-а-а! Что-то дотронулось Д-ДО М-МЕ-НЯ-А-А-А…
Голова Ричарда покоилась на плече у Джека, и он, давясь слезами, рассказывал историю, которая давным-давно, много нет назад случилась с ним и его отцом. Однажды отец вошёл в туалет, и так долго не выходил оттуда, что Ричард начал беспокоиться. Наконец он не выдержал и пошёл к туалету. Он звал отца, но тот не отвечал. Ричард открыл дверь туалета — там никого не было… Он начал плакать. Внезапно чья-то зелёная рука дотронулась до его плеча, и в темноте злобно сверкнула пара жёлтых глаз… Потом все исчезло.
Отец вернулся в комнату через несколько часов, причём вошёл в неё не из туалета, а из коридорчика, где — Ричард это точно знал! — его быть не могло.
Мальчик не просил отца ничего объяснить ему, а сам старался не думать о случившемся. Прошло время, и он начисто все забыл. Вспомнилось ему это только сегодня, когда в школе Тейера начала происходить всякая чертовщина.
Джек надеялся, что после того, как Ричард излил ему душу, Слоуту-младшему должно стать легче. Но нет, друга колотила лихорадка, и он больше ни о чем не хотел ни говорить, ни слышать.