Стрелы судьбы
Шрифт:
Велена поднялась с кресла, подошла к царевичу, взяла его под руку, и они пошли по коридорам и залам дворца, не обращая внимание на пялящуюся на странную пару челядь.
Царевич старался вести непринужденную беседу и рассказывал кикиморе разные смешные истории из своей жизни, связанные с тем или иным уголком дворца. Однако, Ивана, все время подмывало спросить, как у нее дела с исполнением царского задания. Но, во-первых, он сознавал, что это будет уж совсем свинство с его стороны, а, во-вторых, кикимора вроде бы тоже не слишком об этом заботилась, по крайней мере, не торопилась возвращаться в свои комнаты и спешно что-то пытаться сделать. То ли она думала, что три дня еще впереди — успеется, то ли поняла, что обречена, и решила провести оставшиеся дни во дворце, просто наслаждаясь жизнью.
На дворе звонко ударил трапезный колокол, созывая обитателей дворца в обеденный зал.
— Ох, уже время обеда! — удивился царевич, он и не заметил, как быстро пролетело время. — У нас тут все вместе обедают в общем зале… — добавил он и как-то замялся.
— Ты иди. Итак спасибо за экскурсию, — усмехнулась Велена.
— Да я не в том смысле, что хочу уйти, — проговорил царевич, машинально запуская пальцы в свои густые кудри, — Я просто думаю, тебе наверно неудобно со всеми вместе обедать, так я… Давай, если ты не против, можем вместе в твоей комнате пообедать.
'Что-то я, наверное, перегибаю с гостеприимством,' — подумал Иван, сам недоумевая почему это предложил.
Велена некоторое время испытующе и с легким удивлением смотрела на царевича, выводя его из равновесия своим пронзительно синим взглядом — ему казалось, что она насквозь его видит.
— Да я-то не против, — наконец ответила она.
Через несколько минут они уже сидели за небольшим накрытым к обеду столом в комнате Велены. Царевичу было немного неловко, весь запас красноречия на сегодня он исчерпал. О чем еще говорить? Родни у нее нет, болото свое, видать, терпеть не может, да еще неотступно вертится в голове вопрос — как она с царским заданием справляться собирается. А вопрос этот Ивану не давал покоя все больше — он наблюдал, как кикимора ловко управляется со столовыми приборами своими лягушачьими лапками, словно и не в болоте всю жизнь жила. Велена ела неторопливо и с достоинством, не уронив ни одной крошки, но явно получая удовольствие от трапезы. И то и дело насмешливо поглядывала на царевича, у которого с аппетитом что-то стало не очень. Она первой нарушила затянувшееся молчание:
— А ты, царевич, на самом деле молодец, — ее глаза озорно блеснули, — Ситуацию оценил правильно. Нам с тобой лучше подружиться — все-таки вместе жить придется. Да ты не кисни, Иванушка! — добавила она, видимо узрев перемену в лице царевича, которую ему не удалось скрыть. — Ты даже не понимаешь, как тебе повезло! — она сама налила себе в кубок вина и сделала хороший глоток. — Это тебе сейчас так кажется, что ты попал в ужасную передрягу и все на свете бы отдал за нормальное человеческое счастье. Но это же скучно, Иван. Ты подумай, какая скукота — простая девушка, толстощекие дети, тепленький покой с кислыми щами, никаких тебе острых ощущений! Кикимора — это ж живое чудо, прямо рядом с тобой, а? — и она ему подмигнула, — Значит, ты хотел чуда в жизни, если тебе судьба такая досталась! И ты подумай, какой у тебя отец замечательный. Никаких банальных соседних королевн для выгоды государства. Какой полет фантазии, какое смелое восприятие жизни! Отдать будущее своих сыновей оперенной судьбе! Романтик, поэт! Ну чего у тебя такое лицо? — Велена засмеялась.
Царевич смотрел на нее с полнейшим замешательством — не может быть, чтобы она не понимала, в каком она положении! Тогда зачем эти странные разговоры? Она что, решила его уговорить на себе жениться, что ли? Чтоб он добровольно на это согласился? Или это он чего-то не понимает?
— Ну а тебе-то это зачем? — осторожно спросил он, — Тебе тоже чуда в жизни захотелось? Для тебя ведь дом родной — болото, и 'простое человеческое счастье' у тебя ведь тоже другое. Кикиморское.
— Ой, да нет! У меня чудес в жизни хоть отбавляй, — она махнула лапкой, — В пору уж и вправду захотеть простого человеческого счастья, да вот все не успокоюсь никак, — она даже как-то на миг погрустнела и нахмурилась, но потом тряхнула головой и снова насмешливо посмотрела на царевича, — Зачем, спрашиваешь? А ты не понимаешь? Тогда вспомни мое болото, а потом вокруг оглядись повнимательней, ну и в зеркало в конце концов посмотри, — ее кокетливая улыбка почему-то выглядела как-то злорадно.
Иван
вымученно улыбнулся, ход разговора ему не нравился.***
Три дня подошли к концу. Иван все это время нет-нет да заглядывал к Велене, но признаков какой-либо деятельности по поводу царского задания не наблюдал, а кикимора вела себя как ни в чем не бывало и продолжала поддразнивать царевича насчет их будущей совместной жизни.
Спалось Ивану в эту ночь неважно — мучила то совесть, то тревога. Но решающий день наступил, и в тронном зале набралась целая толпа народу. Царевичи стояли возле отца и с гордостью смотрели на своих невест — по крайней мере, это касалось Василия и Константина, потому как Иван с превеликим интересом рассматривал узор на ковре, которым было покрыто возвышение для царского трона. Елена Премудрая явилась в сопровождении своих слуг, один из которых нес резной ларец. Заморская принцесса Арианна тоже была окружена своей ярко разодетой свитой, за ее правым плечом смуглый человек в желтых одеждах держал золотой сундучок. И только Велена пришла одна, и в руках у нее ничего не наблюдалось, но вид у нее был вполне уверенный и независимый, однако Иван все равно не мог заставить себя даже взглянуть на нее и так и стоял, не поднимая взора.
— Ну, что ж, невесты сыновей царских, — начал Еремей, — покажите, какие вы умелицы, что за подарки вы приготовили нашему славному государю!
Арианна сделала знак своему слуге, и тот выступил вперед. Принцесса изящным жестом раскрыла сундучок и достала оттуда красный бархатный кафтан, искусно расшитый золотыми нитями и драгоценными камнями.
— Вот мой дар почтенному владыке этих благословенных земель! — с легким кивком головы произнесла она.
— Хорош! — откликнулся Кондрат, — Такой только по праздникам носить! Славной женой ты будешь моему Константину!
Теперь вышла к трону Елена Премудрая, за ней последовал ее человек с ларцом.
— Прими и мой подарок, царь-батюшка! — сказала она с поклоном.
Елена откинула резную крышку и достала оттуда расписную игрушку — большого позолоченного петуха. Девушка с озорной улыбкой дернула его за ноги, и петух издал смешной пронзительный звук и хлопнул крыльями.
— Ох, ты забава какая чудная! — довольно усмехнулся царь, — Не зря тебя Премудрой кличут! Спасибо тебе!
Пришел черед кикиморы, и в зале наступила напряженная тишина, прерываемая редкими перешептываниями.
— Ну а ты что ж, Велена? Неужто царя без подарка оставишь? — обратился к ней Кондрат.
— Ну как же без подарка?! — насмешливо улыбнулась кикимора, — Своего будущего свекра без подарка не оставлю!
И с этими словами она достала из рукава маленький белый сверток, а потом махнула им в сторону. Из ее ладони распустилось большое невесомое полотно белоснежных кружев и затрепетало по воздуху перед глазами изумленных зрителей. Тончайшие, чуть серебристые нити сплетались в такой сложный и невообразимый узор, что царь невольно ахнул:
— Ах, красотища-то какая! Это ж волшебство!
— Прими и мой дар, царь Кондрат! — снисходительно кивнула Велена.
— А как же ты могла такое сделать? Ведь ты же даже ниток не просила? Да и нет в нашем царстве таких ниток! — опомнился Еремей.
— Вы же разрешили помощника позвать, — ответила она, — Вот я и позвала — паучка лесного.
— Но это еще не все, дорогие невесты, — поспешно объявил царский советник, быстро собираясь с мыслями, — Будет и еще испытание! Вы должны до завтра приготовить царю угощение! И так, чтоб царю непременно понравилось!
***
— Ох, хитра! — сокрушался Еремей, когда царь с сыновьями организовали маленький семейный совет в палате за тронным залом. Кондрат при этом озабоченно хмурился, Константин с Василием еле-еле справлялись с радостными улыбками, и оттого немного виновато поглядывали на своего несчастного младшего брата — а на Иване, что называется 'лица не было'. Вот тебе и бедная кикимора, беспомощная против их коварства!
— Ведь колдунья, наверняка! — продолжал возмущаться Еремей, — Ну ничего! Чтобы она завтра ни приготовила! Ты, царь-батюшка, сморщишься, да выплюнешь, да скажешь 'Гадость какая!' Вот и выгоним ее — что де царя отравить удумала!