Страж ее сердца
Шрифт:
Но это было так… невозможно.
Разве может хрупкая птичка перевернуть мир?
И ответил сам себе — еще как может. Именно такие и рушили древние империи, а потом возводили новые.
Теперь… ему нужно было спешить. Найти ее, сказать, что все закончилось…
Но Мариус, не глядя больше на почерневшие останки Магистра, бросился к Авельрону, опустился на колени. Крагх лежал на животе, разбросав в стороны руки и ноги. Вместо спины была мешанина мяса и костей. Мариус осторожно тронул его за руку, и на пальцах остались черные перышки. Провел по предплечью — перья осыпались с Авельрона, словно осенняя
"Пелены больше нет. Крагхов больше нет. Двуликости больше нет".
— Авельрон, — тихо позвал Мариус, — ты меня слышишь?
Нет ответа.
Тогда Мариус осторожно поддел рукой раненого, повернул лицом к себе. Авельрон был без сознания, да это было и хорошо, куда лучше, чем умирать от боли в переломанной спине.
— Держись, — попросил он, — пожалуйста. Я тебя вытащу.
И, закрыв глаза, черпнул искрящейся магии, вливая ее в тело мужчины.
О, это было как земля и небо — лечить собственным резервом Пелены, или пользоваться безграничной энергией, от которой все пыхало искрами. Магия была послушна Мариусу, подчиняясь формулам, выстраивалась в необходимые структуры, и текла, текла в искалеченное тело, восстанавливая, давая надежду не только на жизнь, но и на полное выздоровление.
Оно, конечно, не будет мгновенным.
Не один день пройдет, прежде чем Авельрон поднимется на ноги.
Но кости срастались, ткани начали восстанавливаться, и это было главное.
Веки Авельрона задрожали, и на Мариуса с окровавленного лица уставились серые глаза. Алькины глаза, в длинных слипшихся ресницах.
— Скала-Клык, — прошептал Авельрон, — она там. Иди… к ней.
— Да, — ответил Мариус. — я понял. Уже иду.
И, выпрямившись, как был, обнаженный, раскрыл перед собой пространственный коридор. Он помнил эту приметную скалу, неподалеку от Роутона.
Артефакт сработал как надо. Дыра, конечно, получилась не в стене — ну да какая разница. И Дыра получилась приличной, можно было просунуть голову, и даже руки. Но внутри было темно, и Алька с трудом разглядела в сумраке тускло блестящие резные пластины — но не бронзу, и не медь. Чистое золото.
Она просунула в дыру обе руки, вцепилась в жесткие ребра артефакта и потащила его наверх, к солнцу. Попыхтеть пришлось изрядно, штука была тяжеленная. Но Алька победила, гордо вытерла пот со лба и огляделась в поисках камня потяжелее.
И такой нашелся. Определенно, сегодня Пастырь был на ее стороне.
Алька присела на корточки рядом с артефактом, еще раз его осмотрела. Странная это была штука. Размером с человеческую голову, вся замотана в сотни слоев золотых пластин, а между ними еще и куски слюды, словно окошечки. И вот из этих окошечек словно золотистый дымок шел. Он уходил вверх и очень быстро терялся уже на расстоянии локтя от артефакта.
— Ну, что, — пробормотала Алька. На нее вдруг накатила нерешительность. Почему-то она не могла себя заставить разбить это магическое совершенство.
Она сжала в пальцах камень, развернула его острым ребром в сторону артефакта.
И в этот миг что-то дернуло в груди — неприятно и больно, словно хлыстом стегнули. Алька зашипела. А потом поняла, что произошло что-то ужасное.
Ее медальон перестал пульсировать. Совсем. Сделался просто мертвым куском металла.
— Нет, —
выдохнула она, — нет-нет, пожалуйста, Мариус.Значит, она не успела. Может быть, именно эта минута сомнений и стоила жизни человеку, которого она смогла полюбить, и который был достоин жизни.
— Нет-нет, — горестно прошептала она.
А потом сознание словно накрыла багровая пелена. И Алька, зарычав, ударила камнем по артефакту.
Слюдяное оконце на удивление спружинило, как будто оттолкнуло руку.
— Ах, так? — захлебнулась слезами, — получай. Вот тебе. Будь ты проклят.
Ухватив камень двумя руками, она била и била, потеряв счет времени, потеряв счет ударам. В стороны полетели золотые осколки, мир содрогнулся, что-то непомерно огромное сдвинулось в нем и, скрежеща, провернулось. А она все била и била, и уже не понимала, что с нее синим дождем осыпаются перья, и что морозный ветер кусает разгоряченную кожу.
— Мариус, — шептала Алька, — как же так, Мариус. Я так хотела… прости меня, прости…
В какой-то миг силы ее покинули, и Алька распростерлась на холодной скале. Не хотелось ни шевелиться, ни дышать. Она сжала в кулаке ненужный теперь медальон. Все, все оказалось зря. Ее сердце разбито, и его уже не склеить и не заштопать.
Так она и лежала навзничь, и глядела на чистое морозное небо. Руки немели, ноги теряли чувствительность. Алька вяло подумала о том, что вот теперь она замерзнет на этой скале, и ее не станет — точно так же, как и Мариуса.
Она почти с ненавистью глянула на небо. Вот как так? Небо есть. Земля есть. А Мариуса больше нет. И ее скоро не станет.
Мысли крутились медленно. Алька все же поднялась в полный рост, подошла к краю скалы-Клыка и огляделась.
В той стороне, где раньше была Пелена, теперь краснели странные горы. Выходит, она сделала то, что должна была — только не успела, совсем чуть-чуть.
А что дальше?
"Дальше что-нибудь да будет, — решила она, — но только без меня".
Она глянула вниз. Скала-Клык была высокой. Один шажок — и все. И где-нибудь там, она обязательно отыщет Мариуса.
"А как же Тиб? Ты его оставишь?"
Алька покачала головой. Нет, она все же не могла оставить маленького Тиберика… Он, хоть и в школе, но будет скучать, будет горевать.
И попятилась от края скалы.
И в этот миг ее обхватили крепкие руки, с силой дернули на себя.
— Ты что это задумала? С ума сошла?
Алька извернулась ужом и уткнулась в обнаженную грудь бывшего приора Роутона. Он был весь перемазан кровью, глаза — совершенно безумные. Но он был, и был рядом.
— Мариус, — пробормотала она, — я, я…
— Я тебе покажу, — прошипел он, хмурясь, — вот только вернемся домой, и я тебе покажу… Ох, Алайна. Это беспримерная глупость, понимаешь ты?
— Ты голый, — брякнула она первое, что пришло на ум.
— Да, голый. И ты тоже, — он прижал ее к себе так сильно, что Алька задохнулась — и от нахлынувшего совершенно солнечного счастья, и оттого, что руки Мариуса так сильно стиснули ее.
— Как ты… — пискнула она, наслаждаясь запахом и теплом его кожи.
— Потом, все потом.
Он прижимал ее к себе так сильно, что у Альки кружилась голова, и почему-то хотелось плакать навзрыд, хотя это и было глупо — реветь, когда все получилось, когда они победили.