Страж ее сердца
Шрифт:
Что там вопила та дрянь двуликая?
Горчичный проулок, три. Пастырь не простит. Он человек.
Разве может быть у двуликой брат человеком?
Мариус хмыкнул, и уже было двинулся дальше. А перед глазами совершенно некстати всплыло перекошенное бледное лицо той девки, которой к вечеру отрубят руки. Она не лгала. Так нельзя лгать. И даже не за себя просила, не умоляла оставить ей ее тощие грязные руки.
Как его там зовут, того брата? Тиб… Тиберий? Нет, Тиберик.
Он вздохнул и свернул-таки в проулок.
Дома здесь напоминали узкие полки в архивах Надзора. Некрашеные, старые, кое-где подгнившие.
Ну что ж, поглядим.
Мариус решительно постучался. С той стороны была ожидаемая тишина.
Он даже улыбнулся. Зачем врала? Плела какую-то чушь про брата, запертого в доме? Надеялась выторговать помилование?
— Кто там? — раздалось едва слышное.
Улыбка так и застыла на губах. Все же правда…
— Это ты Тиберик? — громко спросил Мариус.
— Я, — донеслось из-за двери, — а вы… кто?
— Откроешь мне?
— Нет. — Голосок был тоненький, ломкий, — Алечка меня вечером заперла и ушла. И до сих пор не вернулась.
"И вряд ли уже вернется".
Никто не будет с ней возиться, отрубив руки. Тут либо родня должна лекаря привести, либо сам вор найти в себе силы перевязать раны. Двуликая же, скорее всего, быстро умрет от боли и кровопотери.
— Кто это, Алечка? — все же спросил Мариус.
— Сестричка.
— Открой, — выдохнул устало, — она вряд ли вернется.
— Я же сказал, не могу. Дверь заперта, — и всхлипнул.
— Тогда отойди подальше, — этот детский всхлип отчего-то резанул по нервам.
Мариус выждал, а потом высадил хлипкую дверь ударом ноги. И застыл на пороге.
Нет, он, конечно, много повидал за тридцать лет своей жизни. Но, пожалуй, впервые столкнулся с такой чистой и опрятной нищетой.
Комнатка была крошечной. Мебель отсутствовала. В углу лежал соломенный тюфяк, образцово-аккуратно застеленный старым одеялом. В другом углу стопочкой стояли несколько тарелок и одна большая кружка. А на узком подоконнике, крагхов хвост, красовалась маленькая вазочка с белой розой.
И посреди этого нищенского великолепия стоял мальчик лет пяти, одетый тепло и аккуратно, в потрепанных, но целых башмачках, в чистой рубашке и курточке. Одежда мальчика выглядела куда лучше, чем лохмотья той двуликой.
Но самым главным было то, что малыша не коснулось проклятье двуликости. Девка не соврала.
Тиберик поднял на Мариуса глубые, огромные, как плошки, глаза, и спросил:
— Дядя, а вы кто? Алечкин друг?
Мариуса передернуло. И, глядя в чистые детские глаза, он не смог соврать — а видел самого себя, маленького, беззащитного, как сидел, съежившись, под столом, и смотрел, как одна за другой на пол плюхаются тяжелые темно-вишневые капли.
— Н-нет, не друг. Но… а где твои мама и папа?
Малыш пожал плечами.
— У Небесного Пастыря.
— А почему они ушли?
— Я не знаю. Не видел.
— Так вы здесь вдвоем жили?
— Да-а, — малыш задумчиво посмотрел на выбитую дверь, затем снова на Мариуса, — Алечка вернется, рассердится. Хозяйка будет ругаться. Вредная. А Алечка
говорит, что у нас слишком мало денег.— Идем со мной, — слова вылетели быстрее, чем приор Роутона успел их как следует обдумать.
А перед глазами — одна за другой падают на пол крупные густые капли. Падают и разбиваются с противным шлепающим звуком. И где-то там мама и папа, и почему-то жуткая тишина вокруг. Тяжелая скатерть шевелится, приподнимается, и на Мариуса смотрит черноглазый и черноволосый мужчина. Пойдем со мной, малыш.
— Я не пойду без Алечки, — замотал головой Тиберик, — она не разрешает.
— Идем, — повторил Мариус, уже вполне осознанно, — я отведу тебя к себе. У меня большой дом, куда лучший, чем этот.
— А как же…
— Идем. Хочешь вот, рогалик?
Нырнув рукой в пакет, Мариус достал присыпанное сахарной пудрой чудо и протянул малышу. Трудно побороть такой соблазн, когда громко урчит в животе.
— Половинку, — серьезно сказал малыш, — а половинку Алечке.
— Ты всегда с сестрой делишься? А она с тобой?
— Она не делится, — грустно сказал Тиберик, — она просто свое мне отдает. Даже когда очень голодная.
— Идем, — Мариус решительно взял малыша за руку.
Оттого, какими слабыми и худенькими были пальчики, ощутил почему-то укол совести.
Значит, они жили здесь, маленький человечек и двуликая, которая жертвовала всем ради него. Почему? Вот вопрос.
— А как же Алечка, — сердито буркнул малыш.
Мариус стиснул челюсти. Он мог бы рявкнуть, сказать, что свою Алечку Тиберик никогда уже не увидит, но… почему-то не стал.
Перед глазами все еще плясали кровавые капли, тяжелые, крупные, словно ягоды спелой малины. Мариус понятия не имел, что скажет Марго, что скажет Робин… Впрочем, он был хозяином особняка, и мог вытворять все, что вздумается. Хоть крагха в клетке притащить.
— Пойдем, пожалуйста. Ешь свой рогалик, Тиб… Можно тебя так называть?
— Можно, — важно ответил мальчик и откусил от рогалика, — а где твой дом?
…Дом. Только крышу и видно из-за старых яблонь, чуть тронутых дыханием осени. Солнце в зените, играет на деревянной черепице словно на чешуе мифического дракона. Мариус не был дома лет семь, а то и больше. Теперь надо все приводить порядок, нанять, в конце концов мастеров, несколько молодых служанок в помощь Марго. Когда слух о том, что в Роутон прибыл новый приор Надзора, покатится по городу, наверняка потянутся с визитами… и наверняка Ровена узнает. Придет ли? Возможно да, а возможно и нет. С чего бы ей, если даже ребенка вытравила. В самом деле, зачем ей ребенок от неудачника, от стража. Но ребенок от приора — совсем другое дело.
Мариус поймал себя на том, что мысли заворачивают в самом нежеланном направлении. Ровена… Небось, вышла второй раз замуж за кого-нибудь из удачливых торговцев. Небось, вокруг нее уже орава ребятни и обязательная нянька, Ровена не из тех, что будет марать руки о пеленки. Да и вообще… не надо было им тогда жениться, ошибкой это было.
Он посмотрел на малыша, сидящего напротив. Когда открытый экипаж подкидывало на ухабах, Тиберик тоже подпрыгивал на скамье, таким легким был. Зачем вот ему мальчик? Вместо неслучившегося своего? Или подачка для собственной совести, чтоб проглотила и головы не поднимала?