Страж ее сердца
Шрифт:
Еще несколько секунд падения.
Потом она кое-как замедлилась, а еще спустя мгновение с треском врубилась в дерево. Перед глазами запрыгали искры, острая боль пронзила руку, и все погасло.
Падая, она закричала.
Но рот оказался плотно зажат мозолистой ладонью, и вокруг была темнота — но уже не холодная, осенняя, а уютная темнота, едва подствеченная лайтером откуда-то сбоку.
Алька с трудом сообразила, что уже не падает, а потом:
— Ш-ш-ш-ш, тихо, гостей перепугаешь.
Она кивнула, давая понять, что все осознает,
Алька поморгала, борясь с головокружением, приподнялась на локте — и тут же, ойкнув, рухнула обратно. Она, оказывается, совершенно голая лежала на кровати приора, а сверху он старательно, по самое горло, укрыл ее тонким шерстяным одеялом.
"Стыд-то какой", — отчаянно думала она, не зная, куда девать глаза и понимая, что уши сделались не то, что красными, а, наверное, уподобились раскаленному железу.
Последнее, что помнилось — это падение, хруст ломаемых веток, боль в правом предплечье. Алька прислушалась к себе. Ничего не болело.
— Ты руку сломала, — разрешил ее сомнения Эльдор.
Он сидел рядом, на краю кровати, и внимательно на нее смотрел.
— Я… — и вот уже и щеки заполыхали.
Он. Нес. Ее. Голой.
Видел голой.
Что можно после всего этого говорить и делать, Алька не знала.
Но приор продолжал вести себя так, словно ничего не произошло.
— Я ее залечил, — негромко пояснил он, — я умею… немного. Как ты себя чувствуешь?
Алька даже нашла в себе силы улыбнуться. Надо же, приор Роутона вдруг заинтересовался состоянием здоровья собственной рабыни.
— Голова кружится, — честно призналась она, глядя снизу вверх на Эльдора.
— Ничего больше не тревожит?
— Нет.
И зарылась поглубже под одеяло, только нос наружу торчал.
Ситуация складывалась весьма пикантная. Голая двуликая в кровати и приор, одни в темной комнате. И он вовсе не торопился уходить, все сидел и смотрел. А потом вдруг протянул руку и что-то вынул из ее волос. Оказалось — длинное синее перо, волнистое, мягкое. Эльдор покрутил его перед глазами и внезапно улыбнулся, и Алька вдруг поняла, что это первый раз, когда она видит его таким… живым, настоящим.
— Синяя, — сказал он и отложил перо на тумбочку, — заберешь потом к себе в комнату.
— С-спасибо, — растерянно прошептала Алька.
Вот это непривычно теплое выражение лица приора, непонятный интерес в глазах — сбивали с толку, заставляли ползти мурашки по пояснице и мерзнуть пятки. Она уставилась на него как кролик на удава, с ужасом ловя себя на крамольной мысли о том, что ей не нравится то, что вокруг поговаривают о повторной женитьбе приора Роутона.
— Что ты видела в башне? — спросил Эльдор, — что там произошло, Алайна? Я понял, что тебе там стало дурно…
И все очарование момента пропало, осыпалось хрупкими иголочками инея в грязь. Алька закрыла глаза и поежилась под одеялом. Увиденное в башне… Его хотелось забыть. Просто никогда не видеть. Потому что все это теперь словно прилипло, пачкая, заставляя стискивать зубы и дышать поглубже, чтоб не стошнило.
— Я пыталась высмотреть артефакт, о котором вы говорили, — запинаясь, начала она, — искала что-то механическое, быть может. Знаете,
ведь свет, которым светится башня, не идет из нее…Приор поднял брови.
— Он идет в нее. Как будто тянется отовсюду. Такими паутинками, знаете… Неровными, они изгибаются волнами, сплетаются в жгуты. И все это сходится к алтарю, приор Эльдор, но на алтаре нет никакого артефакта.
Она увидела, что густые брови Эльдора сошлись на переносице, а ноздри хищно подергиваются, как у собаки, почуявшей дичь.
— Там лежал человек, ниат, — прошептала Алька, — совершенно голый. Плети света обволакивали его и как будто впитывались внутрь. Он лежал как будто мертвый и не шевелился, и еще… у него была брюшина вскрыта, и свет лился и туда, внутренности светились оранжевым.
— Любопытно, — пробормотал Эльдор и глубоко над чем-то задумался. Потом спросил, — тебе там стало плохо, да?
— Как будто что-то ударило в спину и прошло сквозь позвоночник.
Алька подумала, что ее голос прозвучал слишком жалобно, поэтому высунулась из-под одеяла по подбородок и выдавила подобие улыбки.
— Но это ничего. Правда, я едва не разбилась.
И, вспомнив внезапно, тихо спросила:
— Ниат Эльдор, а как же… как же я теперь… без печати? Донесут ведь. У вас столько гостей, и если я сейчас выйду, то…
— Не выйдешь, — Эльдор рассеянно провел рукой по коротко стриженым волосам, — оставайся здесь до утра. Это не просьба, это приказ.
Он помолчал еще немного, затем резко поднялся и пошел к двери. Уже взявшись за щеколду, обернулся.
— Отдыхай, птичка. Ты это вполне заслужила, спасибо тебе.
И вышел.
— Подождите, — пискнула Алька.
Она едва не сорвалась следом, но вовремя вспомнила, что кроме одеяла на ней ничего нет. А дверь уже тяжело захлопнулась, и Алька осталась совершенно одна, в хозяйской постели и без малейшей идеи о том, что будет дальше.
Она в отчаянии откинулась на подушку, потом свернулась клубочком, подтянув колени к груди. После превращения, видать, обострилось обоняние; белье пропахло Эльдором, знакомая уже вязь ароматов — кофе, дерево, еще что-то, вызывающее ассоциацию со старыми книгами в потрепанных переплетах. И этот запах, он отчего-то не казался противным, каким мог бы казаться запах жестокого хозяина. Наоборот, Алька как-то быстро успокоилась, веки налились тяжестью. Она зевнула, уткнулась носом в подушку. Мысли текли лениво. Отчего-то вспомнилась старая спальня в родительском доме. Там тоже… пахло книгами, и вокруг было очень много книг. И кожей пахло, и клеем, но то в мастерской. А в спальне Алайны Ритц — сладковатый, пудровый аромат пожелтевших страниц и немножко ванили.
Алька протянула руку и взяла с тумбочки перо. Оно было мягким, почти шелковым, завивалось на кончике. Алька решила, что поставит его в мамину вазочку, когда вернется к себе в комнату. Хотелось верить, что ей не придется теперь жить, не выходя из спальни приора.
Потом она отложила перышко, положила ладонь под щеку и закрыла глаза. Сон пришел на удивление быстро, и ей все казалось, что она парит высоко в небе, покачиваясь в потоках ветра, а далеко наверху блестит бледно-золотая монета полной луны…