Созерцатель
Шрифт:
Я вполовину глаза поглядел на Марину. Девушка, побледнела до такой степени, что побелели даже веснушки, некогда бордовые губы и карие глаза. Волосы её вздыбились еще выше и шире наподобие пионерского костра, вспыхнувшего от всплеска бензина из ведра решительным пионервожатым. Я сам, признаться, за время нахождения в этом порядошном доме несколько раз отключался, падал в обморок и умирал от страха. Правда, всеми силами виду не подавал, только поэтому моей слабости никто не заметил. Никто кроме премудрого старика. Это мне открылось, когда он вроде бы издалека начал свой мудрый сказ:
– Вот кушаю я эти дивные
– Бесконечно признателен вам, Юрий Ильич, – сказал я, – но вынужден отказаться от вашей собственности. Видите ли, я очень серьезно отношусь к словам одного умиравшего монаха. Ему предложили мешок золота, а он сказал: если я возьму сие, то даже до Божиего суда не дойду, золото сразу утянет меня в преисподнюю, как тяжелый камень в болотную трясину. Так что это не для меня. Простите.
– Нечто вроде этого я и ожидал, – невозмутимо сказал старик. – Но ты ведь, сынок, можешь продать всё это, а вырученные деньги раздать церквам и нищим.
– Боюсь, не успеть. А что если конец настигнет меня в тот миг, как я буду с мешком золота носиться по инстанциям? Вы лучше отдайте всё это Марине. Она девушка сильная, полная жизни, у неё гораздо больше шансов успешно дойти до финиша.
– Марина, ты примешь наследство стоимостью более десяти миллионов евро? Кстати, она постоянно растет. Вот мы тут сидим и блюда кушаем, а она – стоимость – растет.
– Нет, нет, мне тоже не надо, – сказала Марина, выставив бело-розовые ладоши в качестве щита. – Знаете, Юрий Ильич, а вы простите своих детей, помиритесь с ними, и пусть они пользуются этим на здоровье.
– Да, Борис, и где ты только таких хороших людей находишь? – спросил старик.
– Они сами находят меня, – сказал Борис. – Задремлешь вот так на лавочке, проснешься – а они уже сидят и ждут моего приглашения.
Юрий Ильич с минуту в раздумьях оглаживал бороду, бурчал, вытягивал губы, потом кивнул и сказал: – Да ведь барышня права. Сделаю, как она сказала. А положить Мариночке за это морковного торта и поставить Сен-Санса!
Пока мы с Борисом отрезали кусок кондитерского шедевра и располагали его на раритетной тарелке, старик извлек новый диск и опустил на него адаптер. Зазвучала дивная мелодия.
– «Лебедь» из «Карнавала животных», – воскликнул я. – С детства лишь три мелодии понравились и запомнились мне из классического репертуара уроков музыки и пения, и уже две из них я услышал этом доме.
– Андрей, а третья-то какая? – спросил Юрий Ильич.
– «Avе Maria» Шуберта.
– Да, это то, что я попросил бы послушать перед смертью.
– Потом захватил меня молодежный бунт рок-музыки. А сейчас я стал ценить тишину.
– Умудрел, старина, – снова повторил диагноз старик и повернулся к Марине. Девушка плакала.
– Спасибо вам, – пропела она сквозь слезы. – Мне с вами так хорошо. И спокойно.
– Какая тонкая натура томится в столь богатой плоти, – прошептал восхищенно Борис.
–
Это я только с виду сильная такая, – сказала Марина, виновато улыбнувшись, – а на самом деле меня очень легко обидеть. – Она обернулась к Борису: – Я все хотела у вас спросить, но стеснялась…– …Нежная лилия, золотистая кувшинка на зеркале лесного озера, поющая свирель, прекрасная Вирсавия, – шептал Борис, не отрывая от девушки глаз, – о, я теперь понимаю, почему Давид пошел ради тебя на такое!..
– …А теперь я уже не стесняюсь и хочу спросить у вас, – продолжила Марина, – почему вы спали в Александровском саду?
– А, пустое, – махнул он рукой, беспечно улыбаясь. – Меня жена среди ночи из дому выгнала.
– Лилька? – взревел старик. – Нет, я, конечно, предполагал, я даже тебя предупреждал, но чтоб так!.. Вот дурёха…
– Такого мужчину!.. – Марина прикрыла пунцовый рот белой ладошкой. – Хотите, я могу дать вам комнату. У меня в Малаховке дом большой. Надо же, какое несчастье!.. Хотите, Борис, я буду вам суп варить и рубашки стирать.
– Хочу! Ох, как я этого хочу! – сказал Борис.
– Нет, ребята, я вас никуда не отпущу, – встрял Юрий Ильич. – На ночь глядя в Малаховку ехать, тоже выдумали. Оставайтесь и живите тут сколько хотите.
– А можно и у меня, – вставил я слово. – У меня тоже комната пустует.
– Нет, нет, дорогие мои, – смутился Борис. – Если можно, я все-таки поеду к моей Вирсавии, лилии, свирели…
– Андрюха, – сказал Юрий Ильич, махнув рукой на парочку влюбленных, – ну ты-то хоть старика не бросишь?
– Ну что вы, дорогой маэстро, – сказал я, чувствуя, как меня накрывает теплая волна, – мне с вами очень хорошо. И к тому же я, как Борис, не могу похвастать обилием друзей. Как раз недавно я потерял друга. И какого друга!.. Вот и схожу с ума от печали и одиночества.
– Ты что, Андрей! – воскликнули все трое. – А мы! Теперь мы вместе!
– Да, спасибо вам, друзья.
Конечно, мы все остались у гостеприимного хозяина порядошного дома и провели в разговорах короткую летнюю ночь. А на рассвете вышли из дому и по безлюдной Тверской направились в сторону Красной площади. По гулкому асфальту улицы кроме нас прохаживались бдительные безликие люди в штатском, два милиционера, да возвращалась домой предельно усталая компания молчаливых гуляк.
Странно, как могут люди спать в столь таинственное время, когда душа требует молиться или слагать благодарственные стихи; когда в теле живёт вышеестественная бодрая сила, а разум чист и бездонен, как глаза младенца; когда в полной тишине то там, то здесь оживают тонкие мелодичные звуки, шёпот далёких звезд и отголоски нашего детства, нищего и счастливого.
Верхушки деревьев и шпили домов уже пылали алым светом восходящего солнца. Небо еще сохраняло зыбкую ночную синеву. В тот час всё и всюду казалось нереальным тающим миражом, но мы-то знали, что есть в этом мире две вещи, которые более, чем реальны. Во-первых, семичасовая утренняя литургия, где встречается Небо и земля, в древнем храме, который никогда не закрывался и на протяжении веков впитывал слёзы покаяния и сияние святости. А во-вторых, недалеко отсюда существует замечательное место, где у победно-красной кремлевской стены томятся в ожидании странников гостеприимные дебри Александровского сада.