Я, всех зеркал бежавший от рожденья:И ясной амальгамы, за которой —Начала и концы того простора,Где обитают только отраженья;И призрачной воды, настолько схожейС глубокой синевою небосклона,То птицей на лету пересеченной,То зарябившей от внезапной дрожи;И лака, чья поверхность неживаяТуманится то мрамором, то розой,Которые истаивают грезой,По молчаливой глади проплывая, —За столько лет словами и деламиНемало утрудивший мир подлунный,Готов спросить, какой игрой фортуныВнушен мне ужас перед зеркалами?Металл ли беглым отсветом змеитсяИли каоба в сумраке багряномСтирает притаившимся туманомОбличье сновиденья и сновидца, —Они повсюду, ставшие судьбоюОрудия старинного заклятья —Плодить подобья, словно акт зачатья,Всегда на страже и везде с тобою.Приумножая мир и продлевая,Манят головоломной паутиной;Бывает, вечерами их глубиныТуманит вздохом тень, еще живая.Они —
повсюду. Их зрачок бессменныйИ в спальню пробирается, мешаяБыть одному. Здесь кто-то есть — чужаяТень со своею затаенной сценой.Вмещает все зеркальный мир глубокий,Но ничего не помнят те глубины,Где мы читаем — странные раввины! —Наоборот написанные строки.Король на вечер, лицемерный Клавдий,Не думал, что и сам лишь сновиденье,Пока не увидал себя на сцене,Где мим без слов сказал ему о правде.Зеркал и снов у нас в распоряженьеНе счесть, и каждый день в своей банальнойКанве таит иной и нереальныйМир, что сплетают наши отраженья.Бог с тайным умыслом (я понял это)Свои неуловимые строеньяВоздвиг для нас из тьмы и сновиденья,Недостижимого стекла и света.Бог создал сны дарящую во мракеНочь и зеркал немые отраженья,Давая нам понять, что мы — лишь тени.Лишь прах и тлен. Отсюда — наши страхи.
Луна
Не помню, где читал я, что в туманномПрошедшем, когда столько совершалось,Присочинялось и воображалось,Задался некто необъятным планом —Все мироздание вместить до точкиВ единый том и, тяжело и многоТрудясь над книгой, подошел к итогуИ шлифовал слова последней строчки.Но только по случайности, из темиВдруг выхватив глазами закругленныйРожок луны, он понял, посрамленный,Что позабыл луну в своей поэме.Пусть выдуман рассказ, но из былогоОн нам доносит что-то вроде притчиО том, как безнадежен наш обычайСвою судьбу разменивать на слово.Суть ускользает. Этой потайноюУщербностью отмечена любаяИстория, увы, не исключаяИ всех моих перипетий с луною.Где в первый раз я видел диск чеканный?Не помню. Может, в прежнем воплощеньеИз греческого старого ученья?Во дворике у смоквы и фонтана?Есть в жизни среди многого, что было,Часы других отрадней и роднее, —Таков был вечер, когда вместе с неюСмотрели мы на общее светило.Но ярче виденного въяве светаОгонь стихов: не знавшая пощадыТа dragon moon из колдовской балладыИ месяц, кровеневший у Кеведо.Луна была кровавою и алойИ в Иоанновом повествованье —Той книге ужаса и ликованья,Но все же чаще серебром сияла.Оставил Пифагор своей рукоюПосланье кровью на зеркальной глади,А прочитали (по преданью), глядяВ луну, как будто в зеркало другое.Все злее и громадней год от годаВолк, скрывшийся за чащею стальною,Чтоб наконец расправиться с луноюВ заветный час последнего восхода.(Об этой тайне помнит Север вещий,И в тот же страшный день светил померкшихОпустошит моря нечеловечийКорабль, что слажен из ногтей умерших.)В Женеве или Цюрихе, к поэтамПричисленный судьбой, без промедленьяЯ принялся искать определеньяЛуны, себя измучив тем обетом.Трудясь без отдыха, как все вначале,Я истощал реестрик небогатый,Боясь, что у Лугонеса когда-тоЯнтарь или песок уже мелькали.Из кости, снега (и другого сора)Сменялись луны, освещая строки,Которые, конечно же, в итогеТак и не удостоились набора.Мне чудилось: поэт между живыми —Адам, что с несравненною свободойДарит вещам земного обиходаЕдинственное подлинное имя.От Ариоста я узнал чуть позже,Что на Луне есть все, чему возвратаНет, — канувшее время, сны, утратыИ обретенья (что одно и то же).Я различал трехликую Диану —Итог Аполлодорова урока;Гюго дарил мне серп златочеканный,Один ирландец — черный символ рока.Пока же, наклонясь над этой бездной,Вылавливал я луны мифологий,Я мог увидеть, вставши на пороге,Ежевечерний диск луны небесной.Теперь я знаю: есть одно земноеИ ей лишь подобающее имя.Разгадка в том, чтоб, не томясь другими,Смиренно называть ее луною.И не перебирая под рукоюМетафоры, одна другой неверней,Гляжусь в таинственный, ежевечернийДиск, не запятнанный моей строкою.Вещь, слово ли, луна — один из знаковВ запутанном Писании вселенной,Куда включен любой земной и бренныйУдел, неповторим и одинаков.Она — всего лишь символ меж иными,Судьбой ли, волей данный человеку,Который только по скончаньи векаНапишет свое подлинное имя.
Дождь
Яснеют очертания двора,Где дождь проходит, морося над садом.Или прошел?.. В сырые вечераМинувшее родней всего, что рядом.С ненастьем возвращается пора,Когда завороженным нашим взглядамТо, что зовется "розой", мнилось кладомИ явь была, как праздники, пестра.Вот за окном, которое все мглистейДождинками обласканные кистиЧернеют у далекого крыльцаНа сгинувшей окраине. И сноваЯ слышу голос моего живого,Вернувшегося моего отца.
К портрету капитана из войск Кромвеля
Не овладеть твердыней крепостноюВнимающему горней литургии.Другие зори (и века другие)Пронзает взгляд, воспитанный войною.Тверда рука, застыв на рукоятке.В зеленых долах — кровь и рокот боя.Британия
во мгле перед тобою,Сиянье славы, конь и век твой краткий.Мой капитан, труды бесследней дыма.Назначен срок и рвению, и латам,И всем нам, исчезающим с закатом.Все кончено и впредь необратимо.Сталь твоего врага давно истлела.Ты тоже пленник своего удела.
Старинному поэту
Пустынными кастильскими полямиПроходишь ты и, погружен в туманныйИ неотступный стих из Иоанна,Почти не видишь, как тускнеет пламяЗакатное. Бредовый свет мутится,И от Востока дымно и кровавоГрядет луна, как скорая расправаЕго неукоснительной десницы.Ты смотришь на нее. Из давних былейВдруг что-то поднимается и сноваВ ничто уходит. И, седоголовый,Ты вновь сникаешь и бредешь разбито,Так и не вспомнив стих свой позабытый:"И кровь луны — словами на могиле".
Мне снится тигр. Ложится полумракНа кропотливую библиотекуИ раздвигает полки и столы:Безгрешный, мощный, юный и кровавый,Вот он, бредущий лесом и зарей,След оставляя на зыбучей кромкеРеки, чьего названья не слыхал(Он ни имен не знает, ни былого,Ни будущего — только этот миг.)Он одолеет дикие просторыИ различит в пьянящем лабиринтеПахучих трав дыхание зариИ несравненный запах оленины.Я вижу сквозь бамбуковый узорУзор на шкуре и костяк под этимСокровищем, ходящим ходуном.Но понапрасну линзы океановСменяются пустынями земли:С далекой улицы большого портаАмерики я исподволь слежуЗа полосатым тигром гангских плавней.Во сне смеркается, и понимаю,Что хищник, вызванный моей строкой, —Сплетенье символов и наваждений,Простой набор литературных троповИ энциклопедических картинок,А не зловещий, неизбежный перл,Что под луной и солнцем исполняетВ Бенгалии и на Суматре свойОбряд любви, дремоты и кончины.И против тигра символов встаетЖивой, гудящий колокольной кровьюИ расправляющийся с бычьим стадомСегодня, в этот августовский день,Пересекая луговину мернымВидением, но только упомянешьИли представишь этот обиход,Как снова тигр — создание искусства,А не идущий луговиной зверь.Еще попытка. Думаю, и третийОстанется всего лишь порожденьемСознания, конструкцией из слов,А головокружительного тигра,Вне мифов рыщущего по земле,Мне не достигнуть. Может быть. Но что-тоТолкает снова к странному занятьюБез смысла и начала, и опятьПо вечерам ищу другого тигра,Недосягаемого для стиха.
18
И мастерство, творящее подобья. — Моррис, "Cигурд Вёльсунг" (англ.).
Вдали от моря и сражений — рая,Каким всегда рисуется утрата,Бродила тень ослепшего пирата,Английские проселки вымеряя.Облаян злыми хуторскими псами,Обстрелян метким воинством ребячьим,Он спал растрескавшимся и горячимСном в пропыленной придорожной яме.И знал, что там, где берег блещет златом,Судьба его ждет с сокровенным кладом —Отрадой в беспросветной круговерти.Так и тебя в краю, что блещет златом,Судьба ждет с тем же неразменным кладомБезмерной и неотвратимой смерти.
19
Слепой Пью (англ.).
Напоминание о тени 1890-х годов
Прах. Лишь клинок Мураньи. Лишь размытыйЗакат над выцветшею стариною.Не мог я видеть этого бандита,Чья тень с закатом вновь передо мною.Палермо, невысокий той порою,Венчался канареечным порталомТюрьмы. И по отчаянным кварталамБродил клинок, пугающий игрою.Клинок. Лица уже за дымкой серойКак нет. И от наемника отваги,Который ей служил такою верой,Остались тень и беглый блеск навахи.Пятная мрамор, это начертаньеНе троньте, времена: "Хуан Муранья".
Напоминание о смерти полковника Франсиско Борхеса (1833–1874)
Он видится мне конным той заветнойПорой, когда искал своей кончины:Из всех часов, соткавших жизнь мужчины,Пребудет этот — горький и победный.Плывут, отсвечивая белизною,Скакун и пончо. Залегла в засадеПогибель. Движется с тоской во взглядеФрансиско Борхес пустошью ночною.Вокруг — винтовочное грохотанье,Перед глазами — пампа без предела, —Все, что сошлось и стало жизнью целой:Он на своем привычном поле брани.Тень высится в эпическом покое,Уже не досягаема строкою.
Борхесы
О португальских Борхесах едва лиЧто вспомню — о растаявших во мракеРодах, что мне тайком былые страхи,Пристрастья и привычки передали.Почти не существующие звенья,Уже недостижимые для слова,Они — неразличимая основаИ смены дней, и праха, и забвенья.Пусть будет так. Исполнились их сроки:Они — прославленный народ, которыйПесков и волн одолевал просторы,На Западе сражаясь и Востоке.Они — король, затерянный в пустынеИ уверяющий, что жив поныне.
Луису де Камоэнсу
Года без сожаления и местиСломили сталь героев. Жалкий нищий,Пришел ты на родное пепелище,Чтобы проститься с ним и жизнью вместе,О капитан мой. В колдовской пустынеЦвет Португалии полег, спаленный,И вот испанец, в битвах посрамленный,Крушит ее приморские твердыни.О, знать бы, что у той кромешной влаги,Где завершаются людские сроки,Ты понял: все, кто пали на ВостокеИ Западе земли, клинки и флагиПребудут вечно в неизменном видеВ твоей вновь сотворенной "Энеиде".