Союзник
Шрифт:
— Кому ты хочешь написать? — спросила я, отплевываясь от ее волос.
— Отцу, — ответила она. — Хочу написать, чтобы он не грустил.
Я ссадила ее со своих коленей.
— Неси расческу и заколки, — велела я. — Сначала причесываться, потом писать.
Она умчалась, как детеныш дикой лани, а я позвала колокольчиком Анреса, и попросила его отправить мой конверт. Он заодно задернул шторы, зажег свечи, и подбросил поленьев в камин.
— Господин Гренэлис собирает всех в лаборатории в восемь часов, — сообщил он деликатно-приглушенно, дабы громким голосом не вклиниваться в мою атмосферу. — Он хочет о чем-то поговорить.
— Всех? — переспросила я недоверчиво.
— Кроме Лиенны и слуг.
Я кивнула ему, благодаря за сообщение, и он удалился тонкой поступью человека, считающего, что его призвание в том, чтобы быть удобным.
Ровно в восемь мы с кеттаром спустились в подвал, где у запечатанной двери уже стоял Анрес. Внутри лаборатория имела классическое состояние — хорошо освещенное и захламленное, а запах озона пропитал в ней каждый сантиметр. В конусе из двенадцати кристаллов на
Тело Риеля представляло собой продольную половину. Будто по центру проведена черта, и все, что справа от черты, выглядит нормальным человеком, а все, что слева — полностью удалено, заменено бесформенным скоплением серого тумана. Другую часть кеттар хранил за ширмой, и в ней тоже поддерживал жизнь, намереваясь каждую из частей дорастить до целого, и сделать из моего любимого двух близнецов. Правда, сознание осталось справа, поэтому над разумом левого близнеца ему еще предстояло поразмыслить.
Я вошла в конус, и поцеловала половину сомкнутых губ, зная, что Риель все равно ничего не почувствует. Он демонстративно отвел от меня взор, дабы я не допускала надежды, что мое присутствие ему хоть сколько-нибудь в радость. Дурачок. Даже если он примет вид хвоста крокодила, я не стану любить его меньше.
Кеттар в возбуждении метался вокруг конуса, проверяя кристаллы, туман и плоть; его радостная расторможенность походила на опьянение. Белая шелковая рубашка для выхода вместо рабочей льняной намекала на то, что он пришел не трудиться, а просто в гости. Покончив с суетой, он плюхнулся на стул неподалеку, и весело сообщил:
— Твой братец — тюфяк!
Риель попытался достать до него взглядом, но глазные мышцы обеспечивали слишком ограниченный обзор.
— Канцлер сделал Альтее несколько весьма выгодных для себя предложений, и она решительно отвергла их все. Райлан не имеет на нее никакого влияния. Мы ошиблись в выборе мужа для нее.
— Может быть, мы ошиблись в Альтее, — ответил Риель. — Она оказалась не такой управляемой, как мы полагали.
Его ответ прозвучал не так мрачно и тускло, как я могла ожидать. Кеттар заговорил с ним, «ловушка» среагировала на голос, впрыснув в кровь магическое удовольствие. Я знала, что это всего лишь чары, и все же поцарапалась мыслью, что присутствие кеттара для Риеля приятнее, чем мое.
Нечеткий и неритмичный стук трости на лестнице вызвал во мне легкий стыд. Шеил плохо ходил, еще хуже видел, и было бы уместно помочь ему добраться сюда из спальни, но почему-то никто, даже Анрес, не подумал об этом. Написав письмо, мы с Лин выучили его наизусть, чтобы она могла «зачитать» его отцу. Сам он точно не разобрал бы корявые буквы, намалеванные неумелой детской рукой. Молча доковыляв до угла, он уселся в старое кресло, и углубился в созерцании пустоты перед собой. В таком состоянии — созерцая пустоту — он проводил почти все время, свободное от лабораторной работы, и порой я не слышала от него ни слова за целую неделю. Он немного разговаривал с дочерью и кеттаром, а со мной — почти никогда. Кеттар внимательно отследил его путь от двери до кресла, затем посмотрел на меня, и энергично спросил:
— Как думаешь, сколько мне лет?
Вопрос прозвучал довольно нежданно.
— Я вообще об этом не думаю, — ответила я честно.
Он усмехнулся, а я предположила:
— Тридцать восемь?
— Сто семьдесят четыре, — сразу поправил он, усаживаясь удобнее, наталкивая на понимание, что грядет долгий рассказ. — Кто-нибудь вообще задавался вопросом, кто такие кеттары, и откуда они берутся? Ведь это не сословие, не вид магов. Мои родители были простолюдинами, и сам я родился простолюдином в далекой заокеанской стране. В этой стране свободными и полноценными считались лишь маги, простой люд они держали в рабстве. Я родился рабом, принадлежащим семье целителей. О, тогда их почитали даже больше, чем сейчас. Мои хозяева были полубогами! Я любовался ими с детства — их прекрасными одеждами, светлыми мудрыми лицами, и, главное, их работой. Грациозными жестами, отточенными движениями ловких пальцев, и тем, как больные, раненые, слабые, страдающие люди преображались, как их мучения отступали, увядшая жизнь снова цвела. Смешно, конечно, но в детстве я мечтал быть целителем.
— Почему смешно? — спросил Риель в паузу.
Кеттар расхохотался.
— Наверное, потому, что я был простолюдином и рабом, — ответил он. — Вот ты, золотой мальчик из Первого рода, о чем мечтал в детстве?
Риель оживал с каждым словом, слетавшим с вампирских уст.
— О том, чтобы у меня начало получаться хоть что-то, — ответил он спокойно. — Я был поразительно бездарным и неуклюжим. Когда я упражнялся в заклинаниях, люди отходили подальше, боясь, что я покалечу их. И они боялись не зря.
Кеттар повернулся к старому креслу в углу.
— Шеил, а ты о чем мечтал?
Тщетно подождав ответа, он чуть потускнел, и повернулся ко мне.
— А ты, Джани?
Мне не пришлось раздумывать.
— Я планировала стать самым влиятельным человеком среди своего сословия — офицером, к которому высочайшие лорды и королевские маги обращаются за советом.
Кеттар взглянул на меня с прищуром улыбки — едва ли не впервые одарив теплом и даже уважением.
— И все же я был амбициознее, — сообщил он, подбрасывая карандаш в воздух, ловя его, и зажимая в ладони. — Или просто безумнее. Я наблюдал за хозяевами, пытался повторять их движения, их заклинания.
Забирался в их библиотеку, копался в книгах, в которых не понимал даже картинки. Несколько раз меня ловили там, и избивали до полусмерти. Еще бы, паршивый раб хватает драгоценные тома грязными ручонками! Если бы сейчас какая-то неотесанная бестолочь полезла в мои книги и дневники, я бы тоже рассвирепел. Тогда я был просто мелким паршивцем, забывающим о работе по дому из-за глупостей в голове, но, когда я повзрослел, произошло кое-что потрясающее. Хозяйская дочка — молодая целительница — положила на меня глаз. Я думал, что она просто хочет развлечений, симпатичную живую игрушку для забав. Но чудо в том, что она на самом деле полюбила меня — по-настоящему, как человека и мужчину. А я полюбил ее. Она была такая воздушная, чувственная, золотистая, звонкая… Прошло почти полтора века, а я помню ее, как будто мы встречались в прошлое воскресенье. Ее звали Селена, и, конечно, она тоже была безумной. Потому что нормальная девушка благородных кровей не будет связываться с рабом, и, тем более, не будет пытаться слепить из него что-то другое…Он замолчал, потерявшись в воспоминаниях, и никто не торопил его, не врезался в тишину. Анрес таился в нише, образованной двумя массивными шкафами, Риель с благодушием смотрел в потолок, Шеил блуждал в ментальных далях, и вряд ли слушал рассказ кеттара.
— У целительского сословия, как и у прочих, есть своя школа, — продолжил кеттар, — и набор их заклинаний, хоть и очень велик, но все же ограничен. А Селена хотела большего. Она была исследовательницей, как я теперь. Она изучала себя, свои способности, изучала свойства живой материи, проводила эксперименты. И я вызвался быть ее подопытным. Она рьяно отказывалась, но я был настойчив. Я всегда, с самого рождения был чрезвычайно настойчив! Моя госпожа сдалась. Она начала проводить свои эксперименты на мне. Сначала очень осторожно, а потом все больше и больше входя во вкус. Она была увлечена, пленена, растворена в работе. Глаза горели, как факелы, улыбающиеся губы шептали что-то неразличимое, нежные щеки цвели румянцем. Как же она была прекрасна! Я был влюблен в нее, как в музу, как в божество. Несколько лет она занималась мной, и это было счастливое время. Порой было тяжело и страшно, но это было счастливое время, потому что я, наконец, участвовал в чем-то значительном и достойном. Я сам много значил для этой восхитительной, талантливой, смелой женщины, и в чем-то был достойным ее. И вот, спустя три года после начала нашей общей работы, что-то произошло. Она держала меня за руки, просто легонько касалась ладоней, и вдруг спросила «что ты делаешь?». Я растерялся, потому что абсолютно ничего не делал. Она встревожено покачала головой, и сообщила, что теряет силы. Просто чувствует, что они уходят из нее. Она хотела отпустить мои руки, и не смогла, будто бы я держал ее, хотя я не думал держать. Мы перепугались до беспамятства. Я очень хотел, чтобы это прекратилось, чтобы она не тревожилась больше, не теряла силы. Отчаянно хотел, мысленно просил ее об этом, будто пытаясь подать сигнал. И это прекратилось. Она расцепила наши руки, отошла от меня, а я рухнул на пол, и пробыл без сознания пару дней. Ни одно из целительских заклинаний Селены не смогло разбудить меня, а, очнувшись, я почувствовал себя странно. Жар в груди, горячие всплески, покалывание в кончиках пальцев — эти естественные для магика ощущения были мне незнакомы. Позже, когда я остался в комнате один, я сделал кое-что нелепое, эгоистичное и отвратительное, за что стыдил и корил себя со всей своей свежей юношеской неиспорченностью. Я взял нож для бумаг, и поранил лапку домашней обезьянке. А потом сложил из пальцев давно изученную фигуру, будто применяя заклинание, и (о, диво!) залечил порез. Та крошечная царапинка на обезьяньей лапе, из-за которой я чувствовал себя живодером, садистом и выродком, исчезла без следа. Тот восторг, который я испытал, не описать словами, поэтому я не буду пытаться его описывать. Я поведаю вам, друзья, о том, как попытался повторить фокус при Селене, и потерпел фиаско. Ту досаду, что я испытал, тоже не передать словами. Позже, спустя день или два, меня посетила догадка. Вероятно, тех сил, что я получил от Селены, недостаточно для двух заклинаний подряд, и я просто обязан подключиться к ней снова. Она вновь сопротивлялась, памятуя о своих неприятных и пугающих переживаниях, а я вновь был чрезвычайно настойчив, и она сдалась. Сейчас, будучи опытным кеттаром, я умею пить своих доноров бережно, не причиняя дискомфорта, тогда же я был неумел и неотесан, и хлебал энергию варварски. Селена слабела от моих касаний, а я… начал жить заново. В том чуде, которое произошло со мной, я переродился, я как будто отрастил себе еще одну — не рабскую и примитивную — а крылатую и многообещающую душу.
Он замолчал, переводя дух, повертел головой по сторонам, и Анрес молча поднес ему стакан воды для утоления ораторской жажды. Он врастал в свой рассказ, в воспоминания и образы, переживания носились по его облику, как тени танцоров, и я подумала о том, что он, вероятно, впервые делится с кем-то этими неловкими и интимно-глубинными шагами.
— А что было дальше, Дир? — спросил Риель, заскучав в паузу.
— А дальше было восстание рабов, — сообщил кеттар, и понес пустой стакан к столу. — Бесчисленные убийства, поджоги, мародерство. Дом Селены тоже сожгли, она погибла при пожаре. Восстание, само собой, быстро задавили, а у меня началось приключение — побег из страны на торговом корабле. Это, конечно, была авантюра. Рабы пытались бежать массово, но их отлавливали, возвращали. Многие погибали, сопротивляясь. Думаю, мне бы не удалось сбежать, если бы не крупицы энергии, сохранившиеся в моем теле. Если бы я не продемонстрировал маленький магический трюк в нужный момент, когда стражники уже приготовились надеть на меня кандалы. На этом мои крупицы иссякли, и дальше я был сам по себе. На корабль пришлось пробираться ночью, вплавь, ведь трап охранялся. Каким-то чудом я забрался в трюм, и там, среди ящиков, бочек и крыс, плыл через Новый океан. Уже потом, на берегу, я узнал, что путешествие длилось почти семь месяцев.