Чтение онлайн

И тут Гала оставляет свою сдержанность. Она ставит локти на стол и покорно запускает пальцы в птицу.

— Я только говорю о том…

Она подносит ножку ко рту, открывает рот и выполняет тест, который я провожу, не задумываясь, с пяти лет, совершенно естественно, не для того, чтобы произвести на меня впечатление, а словно она только что научилась от туземца полезному местному обычаю. Ее губы блестят от жира. Гала высовывает кончик языка, чтобы слизнуть подливку, капнувшую на подбородок. Потом продолжает говорить.

— …Как это ни странно, образы из подсознания бывают часто более реальными, чем впечатления, оставленные на сетчатке глаза.

Влюбился ли я с первого взгляда? Думаю, нет. Возможно, так кажется по этой сцене.

Но я-то знаю себя. Мне не хватает сдержанности северных мужчин, сначала и прежде всего я хочу с ней переспать. Лучше всего сразу. Я уже записываю ее имя большими буквами с завитушками внизу длинного списка, который я с большим трудом достаю из пыльного нижнего ящика своей жизни. Но как только я представляю себе, как записываю ее в ряду моих побед, так бумага рвется под моими пальцами. Она кажется такой нерасчетливой и открытой, что похоть крошится под давлением моей нежности.

Я даю ей говорить. Гала — блистательна, умна и полна жажды жизни. Я узнаю и понимаю ее неуверенность, но в то же время она так свободно ведет разговор, что мои сомнения увеличиваются. Кроме того, я чувствую обычную горечь старости под молодым взглядом. Гала смотрит на меня не мигая. Ее взгляд, манящий и пронзительный, заставляет меня сжиматься, так что я начинаю ползать в своем слишком широком теле, как младенец в люльке, ищущий с чем бы поиграть.

Я нахожу это в коже вокруг ее глаз. Она плоха. Наверное, из-за того, что она слишком часто использует тяжелый, но малоэффективный театральный грим. Гала потеет, чуть-чуть. Пока мы разговариваем, тушь расплывается от жары и собирается в морщинках в уголках глаз.

Я обмакиваю свою салфетку в воду и провожу по ее щеке. Это первое наше прикосновение. Я продолжаю, но слишком робко. Гала берет у меня салфетку и без лишних вопросов вытирает грязь со своего лица. Потом я открываю коробочку с акварелью, которую всегда ношу с собой, чтобы рисовать. Смешиваю на блюдечке немного сиены [151] и кармина. [152] Добавив масла, стоящего на столе, смешиваю все в кашицу. Достаю позолоченную кисточку, подаренную Джельсоминой на мое шестидесятилетие, из футляра и наношу маленькими мазками полученный оттенок вокруг ее глаз.

Пока я рассматриваю результат, она продолжает говорить, развлекая меня, как я ее попросил. Я рисую ей брови в форме перевернутых запятых, что придает ей удивленное выражение, удлиняю ресницы наподобие солнечных лучей. И наконец смешиваю цвета для губ и крашу, пока у нее не получается надутый вид.

Гала берет нож и рассматривает себя в лезвии.

— Но это же Джельсомина! — восклицает она. — Совершенно точно, поразительно!

Я не соглашаюсь, но Гала делает гримаску, словно из роли, которую играла моя жена в моем первом кассовом фильме. У меня портится настроение.

Я и Джельсомины впервые коснулся, делая ей макияж. Я спросил ее, могу ли я подстричь ей волосы по линии края перевернутого цветочного горшка, и она позволила. Даже когда я намазал отдельные пряди зеленым мылом, чтобы они стояли торчком, она не сопротивлялась. Шла война, пудры не было, поэтому я взял горсть муки и напудрил ей лицо, тихонько сдувая муку с ладони. Ее бледность напомнила мне актера театра кабуки. [153] Я сказал ей, что ее веселость мне вовсе не кажется чрезмерной, а наоборот, исключительно сдержанной. Она не старалась быть игривой, но ее редкая улыбка рассказала об одиночестве

всей ее жизни. Сказав это, я увидел, как на ее глаза набежала слеза — покатившись, смыла муку и упала с подбородка в виде комочка, из которого я бы легко мог сделать пончик, будь у меня горячая сковородка под рукой.

Я помню, с какой любовью я подчеркнул каплей красной краски ее курносый нос. Именно тогда я дал священный обет, что Джельсомина никогда больше не будет одинока. Но, тем не менее, именно благодаря мне ей пришлось столько теста намесить за свою жизнь, что можно было бы открыть лавку с выпечкой.

— Как поживает твой приятель? — спрашиваю я Галу.

— В каком смысле? — пугается она, потому что я не скрываю своего неудовольствия.

— Ну, тот олух, что приходил вместе с тобой, — говорю я угрюмо.

Я привык обижаться на других за свою печаль. Гала судорожно сжимается, как ребенок, испугавшийся нагоняя со стороны пастора. Я вижу это, но мысль о том, что она сейчас вернется домой и расскажет какому-то парню, как старик валял дурака, сидя напротив нее, для меня невыносима.

— Ну, давай, рассказывай, вы живете вместе?

Я вижу, что она боится, и почти слышу, как лопается ее голова в попытке придумать ответ, который бы меня удовлетворил.

— С этим гомиком? — спрашивает она весело.

И впервые отводит взгляд. Я решил бы, что она лжет, если бы на ее лице не отразилось такое глубочайшее презрение.

— Ну, вы даете! Мы с ним — подружки. Только и всего.

Мне нравится ее ответ, даже если она все придумала.

Я встаю и говорю, что мне необходимо приступить к работе.

— До встречи, — говорит Гала и, собрав все свое мужество, добавляет: — Может быть, на прослушивании?

— Это и было твое прослушивание.

В подарок я дарю ей салфетку с рисунком из моего сна. Она держит ее рядом со своим лицом. Перевернутые запятые вместо бровей, форма губ, ресницы веером, белая одежда. Говорила же Джельсомина: «Я знаю эту девушку».

Едва я прошел половину Виа Капо-ди-Ферро, как мне кажется, что Гала что-то кричит мне вслед. Увидев, что я обернулся, она машет мне салфеткой.

— Чао, маленький мальчик! — слышится мне, хотя не уверен, что она прокричала именно это.

— Я все испортила! Тупая клуша!

Вернувшись в Париоли, Гала падает на кровать.

— У меня было столько шансов, и я все их упустила!

Максим пытается ее развеселить, но Гала безутешна.

Дома на Виа Маргутта Джельсомина меня не спрашивает ни о чем, пока мы не ложимся спать.

— Ну, была ли это женщина из твоего сна?

— Она неудержимо напомнила мне тебя.

Поняв, что я говорю серьезно, Джельсомина гладит меня по щеке, как ребенка.

— То есть женщина твоей мечты, — говорит она, подражая чувственной интонации Ла Лолло, [154] чтобы скрыть свою печаль. — Они — самые опасные, синьор Снапораз, помните это!

После чего Джельсомина отворачивается и гасит свет.

Через час я снова просыпаюсь. По нашей улице бродит пьяный парень. Заплетающимся языком он напевает песенку моего детства, которую я раньше никогда не слышал за пределами своего родного города. Я встаю, чтобы закрыть окна, а то он разбудит Джельсомину, но она и так ничего не слышит. Его голос скрипит, как подковы упрямого осла по гравию, но я выхожу на террасу, чтобы ничего не пропустить. Парень переходит Пьяцца-дель — Пополо, и я пытаюсь понять, доносится ли его пение до Париоли.