Чтение онлайн

Гала тихонько стонет. В ее стоне слышится мольба, но никто не мог бы определить, просит она, чтобы ее отпустили или чтобы сжали еще сильнее. Она откидывает голову Фульвани на грудь. Движение похоже на то, что делает птичка в пасти у кошки, — она знает, что чем больше борется, тем больше поранится, и расслабляет все тело, чтобы спасти, что еще можно спасти, — но оба мужчины видят в этом знак того, что Гала отдается. Во взгляде, которым Фульвани смотрит на Максима, появляется триумф. Он вызывающе кладет руку ей на лобок, грубыми пальцами задирает платье и залезает Гале под резинку колготок.

— Чего ты хочешь? — шепчет Максим по-голландски, так что итальянец его не понимает.

Гала пугается его сдержанной ярости.

— Ты что, на самом деле хочешь, чтобы мы продолжали, или мне дать ему по морде? Господи, скажи же хоть что-нибудь!

Гала

молчит — чувствует себя брошенной, ее бросил Максим, но еще больше — она сама. У нее всегда появляется такое чувство, будто она предала самое себя, незадолго до приступа, когда она из последних сил цепляется за остатки сознания, хотя знает, что через несколько секунд начнет так страстно желать неизвестного, что добровольно и с распростертыми объятиями бросится навстречу опасности. И точно так же, как во время эпилептического припадка, она сейчас не может ничего объяснить Максиму. Она подавляет растущий в ней крик, потому что понимает, что кричать бесполезно. То, как ее сознание сейчас отделяется от тела, так похоже на ее болезнь, что она в любую секунду ожидает на периферии поля зрения появления трепещущей красной мантии, которая накроет ее. Но это не приступ. Это — неизбежность. Ей придется пережить все в полном сознании. Она смотрит в небо над римскими крышами, на солнце, и пока она ищет путь к спасению в небесной дали, ее зрачки расширяются, и глаза заволакивает влагой — как в любовной игре, когда возбуждение достигает апогея. Именно это и видит в ее взгляде Максим.

— Тогда решай сама! — зло говорит он.

Его раздражение уже никак не связано с их утренней размолвкой. Он зол даже не на нее, как думала она, а на себя. Он — мужчина, откуда ему знать, что именно сильнейшее сопротивление порой выглядит, как уступчивость? Он видит лишь, что ее дыхание участилось и что она все больше отдается Фульвани. Максим проклинает свою безудержную похотливость, из-за чего это зрелище — мужчина запускает пальцы в лоно Галы — несмотря на всю отвратительность ситуации, все-таки возбуждает его. Это не укрывается от Фульвани.

— Вот видишь, — шепчет он Гале на ухо, скользя пальцами между срамных губ, — наш лыжный тренер тоже ждет-не дождется, когда ему дадут к нам присоединиться. Ты разрешишь ему?

И Гала снова стонет, с еще более страстной мольбой. На этот раз всем троим ясно, хотя каждый понимает по — своему: Гала просит, чтобы с ней занялись сексом.

Говорят, фантазия расширяет наше сознание. Я убедился, что она его сужает. И благодаря этому сужению дает нам возможность убежать.

На протяжении всей последующей сцены взгляд Галы зафиксирован на одной точке вдалеке. Этот прием она усвоила с раннего детства. Мало людей слышат разницу между воплем радости и криком отчаянья.

Когда отец Галы в одном из своих причудливых настроений в присутствии гостей снова просил ее сделать нечто невозможное или унижал ее, если она с этим не справлялась, она устремляла взгляд в конец туннеля упреков, через который вынуждена была пройти. Там сияла награда в виде его любви. Тогда она представляла себя индейцем, который идет сквозь разъяренную толпу с розгами. Она придумала этот способ, чтобы выдержать причуды отца, вводившие в ступор ее сестер и мать.

Что разыгрывается в «Скайлайте» на самом деле, Гала видит только краем глаза. Тела мужчин, которые ласкают ее и которых ласкает она, она замечает лишь в той степени, в какой сама себе позволяет. Этого недостаточно, чтобы почувствовать страх, отвращение или горе, даже надругательство над собой, но достаточно, чтобы понять абсурд происходящего и периодически разражаться гортанным смехом. Тем временем кажется, что ее сознание уже где-то впереди и ждет ее в конце туннеля. Так она остается в равновесии, и возможно, временами даже наслаждается: мужчинами, возбуждением от необычности ситуации и собственным мужеством. Ролью, которую она придумывает себе сама.

Канатоходец, не глядя вокруг себя, знает свое местонахождение. От этого зависит все. Он балансирует. Заметь он, в каком положении находится, он не справился бы со своей задачей. Он не смотрит вниз на землю, чтобы не увидеть, как высоко ему падать. Он даже не смотрит, куда ему поставить ногу. Реальность, в которой он пребывает, где-то есть, но вместе с тем — ее нет. Он знает, где он, и одновременно — не знает, потому что закрывается от этого. Эквилибрист ограничивает поле своего зрения маленькой точкой вдалеке. Он сосредоточивается на своей цели. И так, сузив свое сознание, он доходит до противоположного конца

каната.

Это — мой гимн любви.

Мои пом-пом, по-по-мидоры, Чудесный цвет, прекрасный цвет, Других таких не видел свет, Их слаще нет, их лучше нет, Клади скорей себе в пакет Мои пом-пом, по-по-мидоры!

Узнав меня, продавец на рынке делает все возможное, чтобы привлечь мое внимание.

Больше всего на свете мне хочется забраться на постамент к Джордано Бруно [148] и спрятаться под его медной рясой. Пока я быстро прохожу мимо лотка, продавец еще раз повторяет свой слоган, как на прослушивании.

— Я считала, что все ваши фильмы — гимн любви, — говорит Гала.

Я потерял нить разговора. Последнее время со мной это случается все чаще. Все из-за людей. Толпы меня приводят в смущение. Я знаю, они считают, что их внимание мне приятно. Я ищу веселые лица, но как только нахожу, мне хочется бежать.

— Гимн любви, — повторяет Гала.

Внезапно я сожалею обо всем мероприятии. Зачем я договорился встретиться с ней на шумной Кампо-де-Фьори? [149] О господи, боюсь, что я знаю: похвастаться ею, естественно. И она тоже это знает.

— Я имею в виду, любви к конкретной женщине.

— Вашей супруге.

— Джельсомине.

— Конечно, она изумительная!

Я смотрю в глаза голландской девушке. Она искренне так считает.

— Это она обратила мое внимание на тебя.

— Джельсомина?

Мы сворачиваем на боковую улочку и выбираем столик на углу Пьяцца Фарнезе, [150] укрытый от посторонних взглядов ящиками с растениями. Во время нашего разговора я ее рисую, но ни разу она не получилась такой выразительной, как на картинке, которую я нарисовал по следам своего сна. То, что я увидел ее во сне, ее восхитило, нет, даже больше, поразило. Сначала она не может в это поверить, но я показываю рисунок, который у меня в кармане. Она рассматривает его молча. На миг мне кажется, что она вот-вот заплачет, но вместо этого она вскакивает. Хочет уйти, не сказав ни слова. Я хватаю ее за руку, но она не подчиняется, и, чтобы удержать ее, я начинаю умолять с тем жаром, с которым я обычно прогоняю других актрис.

— Теперь вы во мне разочаруетесь! — восклицает Гала, качая головой.

Эта мысль настолько выбивает ее из колеи, что она не понимает, что вся ситуация говорит об обратном.

— Наша ночная встреча настолько важнее этой, настоящей. Мне не следовало приходить. Зачем вы меня пригласили?

— Жареные цыплята! — говорю я первое, что приходит в голову, — римский деликатес, — и я тут же заказываю две порции.

Я привык, что люди смеются над моими шутками. При первом подозрении, что я говорю что-то смешное, они хлопают по коленям и хватаются за бока, Гала — нет. Она продолжает озабоченно взвешивать все «за и против» нашей встречи. При этом она мне напоминает персонажа из комикса, изо всех сил бегущего по воздуху, вися над бездной.

Приносят цыплят. Я отламываю ножку. Прежде чем укусить, я быстренько целую цыпленка.

— Что вы делаете? — изумляется Гала, и я начинаю говорить о моей бабушке в Кастельротондо, рассказавшей мне сказку о цыпленке, который на самом деле был принцем.

— Это как принц-лягушка, — объясняю я, — только с перьями. Я был маленький. В тот вечер мы ели курицу, и у меня сильно разболелся живот. Я страшно испугался. Подумал, что то, что я съел, внутри меня начало превращаться в принца. С тех пор я предпочитаю осторожность.