Смог
Шрифт:
— Ну, вот, — тихонько сказал доктор, мягко потрепав её по плечу. — Спите, голубушка Ольга Захаровна, спите. Боли больше не будет.
И она уснула.
Убить королеву сов
Полдень был хорош, люто хорош был этот июньский полдень. Жарок только, а так очень приятен — солнечен, лучист, звенящ и запашист. Старцев шёл по аллее и даже подмурлыкивал, кажется, себе под нос что-то бравурно-развязное, в такт бодрому шагу.
Аллея пролегала между двумя улицами, между двумя остановками, здесь всегда Старцев делал пересадку с троллейбуса
В полиэтиленовом пакете болтались две банки пива по ноль пять, и в предвкушении хранимой в них приятной сердцу тяжести шаг Старцева делался ещё бодрей и легче.
Он даже не сразу услышал топоток за спиной. Кто-то бежал следом.
По аллее часто бегали: летом трусцой, зимой — на лыжах, по ночам — от хулиганов и грабителей.
Топот нарастал. Старцев стал уже с настороженностью прислушиваться — мало ли что: может, хулиганы остались ночью без добычи и теперь решили восполнить недостачу дневным набегом. У Старцева было с собой рублей триста с мелочью (плюс пиво), уступать которые кому бы то ни было он не собирался, поэтому нутро его напряглось и приготовилось к неприятностям.
— Дядь! — окликнули из-за спины. Голос был мальчишеский, с пубертатным изломом.
Старцев спиной чуял, что зов обращён к нему, что больше в аллее ни единой живой души нет, как, впрочем, и мёртвой тоже. Чуял, но оглядываться не стал.
— Дядь, дядь! — не отставал мальчишка. Бегущие шаги быстро приближались, и вот наконец подросток схватил Старцева за рукав. — Дядь!
— Тебе чего? — Старцев вырвал из цепкой руки пацана рукав и даже отступил на шаг, гневно и вопросительно глядя на отрока, в его угреватое лицо, в оловянные глазки. — Чего хватаешься, блядь?
— Слышь, дядь, убей королеву сов, — сказал мальчишка, словно и не заметив недовольства. — Убей.
— Чего? — Старцев уставился на пацана. По диковатому взгляду отрока, по тому, как норовил он вцепиться в руку, по нетерпеливому дрожанию чресел понял: «Больной. На всю голову, блядь, больной».
— Убей королеву сов, — монотонно повторил отрок.
— Иди в жопу, мальчик, — сказал Старцев и нервно двинулся дальше. Почему-то эта встреча ему не понравилась очень.
Пацан не стал привязываться, не двинулся следом. Он только стоял и канючил, и пока Старцев не покинул зону слышимости мерзкого, с этой его ломкой хрипотцой, голоса, он так и впитывал заунывное «Дядь, убей королеву сов… Убей, дядь… Убей королеву».
На остановке пришлось стоять долго. Маршрутки не было и не было, а Старцев нервничал почему-то. Выбила его из колеи эта встреча с недоумком в аллее. Он ходил туда-сюда, от столба до столба, и диким затягом курил сигарету за сигаретой, проклиная недоноска с оловянными глазами. Ослепительное солнце плавило асфальт. Проносящиеся машины смердели бензиновым и дизтопливным перегаром, норовя удушить. Хотелось сидеть на прохладном балконе и пить пиво.
— Убей королеву сов, сынок.
Старцев резко обернулся. На остановке не было никого больше, кроме него и бабки в пинетках на босу ногу. В шерстяные бело-голубые пинетки был вплетён целлулоидный шпагат — для носкости.
— Чего? — вопросил Старцев, наклоняся к старой.
Но та посмотрела на него странно, пошамкала пустыми серыми губами и отстранилась, будто в испуге. А потом, подумав минуту, скрылась в какой-то забегаловке поблиз
с надписью «ПИВО В РОЗЛИВ».— Сука старая, — просипел Старцев севшим от волнения голосом, отметая все оправдания для бабки, вроде «может, послышалось?». На него как-то вдруг и сразу навалилась духота, грозящая внеочередным приступом астмы.
Когда подкатила неторопливая маршрутка, Старцев уже чувствовал нехорошие позывы в органах дыхания, а сердце колошматилось так, что того и гляди сорвётся с привязи.
Свободное место нашлось как раз за открытым люком, что было несказанно хорошо — ветерок обдул разгорячённое лицо Старцева, едва автобус тронулся. Он блаженно вздохнул, утёрся платочком джинсово-синего цвета и успокоился.
— Убейте королеву сов, молодой человек, умоляю вас, — сказала кондукторша со студенистыми щеками и сдачей в потной красноватой ладони.
Старцева поразила не сама просьба, а это, как показалось ему, пренебрежительное «молодой человек». Старцев уже лет пять как был не молод. И уж точно старше этой бабы. Он гневно посмотрел на толстые щёки, потом на мерзко поблёскивающие кондукторским потом монеты и отказался от них. Кондукторша не отошла. Она принялась тыкать мелочь едва ли не в самый Старцевский нос, говоря «Сдача ваша, пассажир». Чтобы отвязаться, Старцев стукнул по её руке снизу так, что монеты подпрыгнули, слетели с красной ладони и рассыпались по резиновому коврику на полу. Мужик с соседнего кресла засопел, слезая с места, и, присев на корточки, принялся собирать мелочь. Он что-то бормотал себе под нос. Старцев услышал только «…тридесять кун… пять… шесть резан…» Кондукторша посмотрела на мужика равнодушно, носком туфли подтолкнула ему под жадные пальцы завалявшийся полтинник и снова повернулась к Старцеву.
— Убейте королеву, рыцарь, — сказала она. — И сразу обратно, во Рдеж.
— Чего? — поднял на неё утомлённые неразберихой глаза Старцев. — Чего ты молотишь, блядь?
Но она уже двинулась от него по проходу, показывая толстую, обтянутую линялым трико жопу.
— Тварь, — бросил Старцев в эту задницу.
Разнервничавшись, он едва не проехал свою остановку. В последний момент подскочил и протиснулся в уже дрогнувшие закрываться двери. Стоял на остановке, чувствуя, как вымученно втягивают воздух напряжённые лёгкие.
— Убейте королеву, рыцарь! — крикнула ему кондукторша, высовываясь из окна.
Старцев яростно показал ей большой полокотный русский «фак». Сразу полегчало, и он, вспомнив про пиво, стараясь придать шагу былую аллейную бодрость, пошагал вслед за солнцем к своему дому, благо идти было шиш да маленько.
У лифта Старцева ждал старик. Именно его, потому что сразу вцепился в рукав и улыбнулся масляно:
— Филипп Михалыч! Уф, наконец-то прибыли-с, а то заждался я вас совсем уже!
Старцев замер, оцепенело глядя на улыбку-трещину между неразборчивых мшистых усиков и бородёнки. Он так был овнезаплен, что даже не удивился тому, что совершенно незнакомый седой старикан знает его по имени-отчеству.
А тот меж тем приблизился, повис на Старцевских плечах, заглядывая в лицо и оглушая нехорошим старческим духом из беззубого рта. Воняло немытыми кишками, ржавой рыбой, плесенью и почему-то — густо, как после грозы — озоном.
— Ну что, — торопливо и горячо зашептал старикан, — ну что, милый мой Филипп Михалыч, момент настал, настал моментик-то…