Смерть и солнце
Шрифт:
– Нет, благодарю. Сегодня я обедаю у Императора.
Лорд Аденор болезненно поморщился, вообразив этот обед, и вышел из приемной.
Глава XIV
Руки Лейды ныли от усталости - хорошей, правильной усталости, которая приходит, если с полчаса рубить кинтану тренировочным мечом из сплава стали и свинца. Подобное оружие казалось неуклюжим и тяжеловесным, словно боевой топор. Зато деревянные мечи, нарочно принесенные "дан-Энриксом" для учебного боя, после утяжеленной стали всякий раз делались легкими, как будто совершенно не имеющими веса. После того, как Крикс помог ей снять чужие, кое-как подогнанные под ее размер доспехи, тело словно зазвенело от знакомой, но все равно неизменно удивлявшей его легкости.
Все их занятия заканчивались поединком, во время которого она могла не только применить на практике разученные в этот день удары, но и вспомнить все, чем они занимались раньше. Лейде эта часть урока
Пришедший во дворец "дан-Энрикс" ощутимо прихрамывал, а одна штанина казалась шире другой из-за плотной повязке на колене. На ее вопросы Рикс ответил, что в него попали камнем из пращи, когда он защищал Шатровый город от погромщиков. Распространяться о подробностях оруженосец коадъютора не пожелал и сразу отказался от идеи перенести тренировку на другое время. За довольно скромным завтраком, который они съели прямо в ее комнате, Рикс рассказал о том, как отыскал свою приемную семью. Лейда искренне обрадовалась за него, но сам "дан-Энрикс" почему-то не казался таким уж счастливым, хотя о приемной матери и братьях отзывался с явной теплотой. Выглядел энониец вообще неважно - бледный, осунувшийся и какой-то потерянный. Сосредоточился он только во дворе. Несчастную кинтану энониец молотил с таким ожесточением, что надетые на "болвана" старые доспехи оказались смяты в нескольких местах. Лейда уже тогда начала понимать, что поединок с Риксом в этот раз не будет легким. Но того, что случится потом, она предвидеть все же не могла.
Через пару минут после начала боя Крикс отбил очередной ее удар и резко перешел в контратаку. Поспешно изобретенную Лейдой защиту он преодолел с такой небрежной легкостью, что стало совершенно ясно, что во время их последних тренировок энониец просто приспосабливался к ее уровню. Лейде внезапно сделалось не по себе. Зеленоватые глаза "дан-Энрикса" сейчас казались черными, будто глубокие колодцы. Этот холодный взгляд, направленный куда-то вглубь себя, пугал ее настолько, что вдоль позвоночника прошел озноб. Таким она "дан-Энрикса" еще не видела - и точно не хотела бы увидеть снова. Хорошо знакомое лицо стало застывшим, отстраненным и чужим. Это не был тот оруженосец коадъютора, который мог самозабвенно целовать ее ночами, терпеливо объяснять какой-нибудь контрудар или шептать ей разные смешные глупости, случайно встретив ее в коридорах королевского дворца. Того "дан-Энрикса" она нисколько не боялась - даже в самые ожесточенные моменты их импровизированных поединков. Этот же, наоборот, пугал ее почти до дрожи.
Девушка почувствовала неожиданно сильную боль в ушибленном плече… и почти сразу же последовал второй удар, разбивший ей запястье. Лейда тихо ахнула. На глаза против воли навернулись слезы. Они занимались без перчаток; Лейда отказалась пользоваться ими, потому что толстая кожаная рукавица не давала ей как следует почувствовать свое оружие, а Риксу они были просто не нужны - Лейде еще ни разу за все время обучение не удалось достать южанина. Самой Лейде Гефэйр уже довелось узнать, что будет, если меч противника ударит ей по пальцам - но надевать защитные перчатки она все равно не стала. Зачем заниматься фехтованием, если постоянно опасаться даже самой пустяковой боли? Боль была еще одним противником, с которым нужно было встретиться лицом к лицу - и одержать победу. Без подобной тренировки не бывает хладнокровия и выдержки бойца.
Но сейчас Лейда внезапно поняла, что до сих пор она даже не представляла себе настоящей боли.
Кто бы мог подумать, что удар подобной силы можно нанести легким и на первый взгляд довольно безобидным тренировочным мечом?.. Еще немного - и этот удар сломал бы ей запястье. Кисть мгновенно онемела, меч едва не выпал из чужих и непослушных пальцев. Девушка быстро отступила, разорвав дистанцию, и приняла оборонительную стойку. Вздумай Рикс развить атаку, это ее не спасло бы - энониец был гораздо опытнее и мог двигаться невероятно быстро, а она сейчас едва способна была удержать свой меч.
И все-таки какой-то частью себя девушка порадовалась, что ей хватило самообладания на то, чтобы прежде всего подумать о защите. И только потом Лейда задалась вопросом, что же все-таки происходило с Риксом.
Когда она отступила, в глазах энонийца снова появилось что-то человеческое. А потом на его лице отразился самый настоящий страх. Он опустил оружие и шагнул к ней, не обращая внимания на ее меч.
– Я тебя поранил?..
Лейда сморгнула слезы и решительно мотнула головой.
– Ничего страшного. Просто слишком резкая контратака. Я не успела подготовиться… Продолжим?
Непривычная по силе боль сейчас отзывалась в теле противной дрожью, но это как раз относилось к числу тех вещей, которые необходимо преодолевать немедленно. Поддайся им однажды - и ты уже никогда не сможешь стать бойцом. И все же где-то в глубине души Лейде хотелось, чтобы энониец отказался продолжать занятие. Сегодня с Риксом явно что-то было
не так.Словно услышав ее мысли, он отбросил меч - с каким-то даже отвращением, как будто бы он жег ему ладонь.
– Нет, не могу… Наверное, мне вообще не следовало приходить сюда сегодня…
Он приблизился еще на шаг и попросил:
– Покажи, что с рукой.
Лейда тоже бросила свой меч на землю и позволила "дан-Энриксу" взять себя за руку и осмотреть ушиб. Кровь из рассечения почти остановилась, но запястье уже начинало быстро опухать. Южанин тихо выругался.
– Надо приложить что-то холодное, а после этого перевязать. И не перетруждать эту руку следующие несколько дней.
– Не беспокойся, Рам Ашад даст мне какую-нибудь обезболивающую мазь, и все пройдет еще до завтра. Ты же знаешь, он волшебник, - Лейда улыбнулась, надеясь вызвать ответную улыбку, но южанин только коротко кивнул.
– Прости меня, - сказал он несколько секунд спустя. И тогда Лейда решила рискнуть.
– Что с тобой все-таки случилось, Рик? Это… из-за того сражения в Шатровом городе?
На лицо энонийца набежала тень.
– Какое там "сражение"! Скорее, бойня. Эти люди не умели драться, и приличного оружия у них было немного. За ночь я убил не меньше дюжины - сначала в лагере, а после этого на Винной улице, когда в Шатровый город пришло подкрепление от Разделительной стены, а мы взялись за тех, кто мародерствовал в чужих домах. А к утру мессер Ирем приказал поставить виселицу и повесил несколько человек прямо на Cтарой площади - за грабежи, убийства и насилие. И это ведь не "Горностаи", даже не какие-то антарские бродяги, а обыкновенные мастеровые. Я бы их даже пожалел… если бы еще раньше не увидел, что они творили с беженцами и с теми горожанами, которые пустили этих беженцев к себе. Может быть, кто-то из этих погромщиков до этой ночи жил в том же квартале - но это не мешало им вести себя, как будто они были в захваченном городе. Этого я не понимаю. Да и как такое вообще можно понять?
Лейда неловко отвела глаза. Почему он так на нее смотрит?.. В этом взгляде был вопрос, как будто бы она и вправду знала что-то, недоступное ему. Если "дан-Энрикс" в самом деле думал так, то он жестоко ошибался. Может быть, ему нужна была совсем другая девушка. Кто-нибудь вроде Ласки, о которой он упоминал в своих рассказах о Каларии. Она гораздо лучше поняла бы то, о чем он говорит…
Обрывки мыслей носились у Лейды в голове, как вспугнутые птицы, и ответить что-то связное было не легче, чем победить энонийца в поединке.
– Ты прав. Такого не должно быть… но мы не можем ничего с этим поделать. Только не вини себя! Пусть это не война, но по большому счету - то же самое. А на войне людям всегда приходится вести себя жестоко, нравится им это или нет.
Лейда чувствовала себя очень глупо. Кто она такая, чтобы говорить с ним о войне, а уж тем более жестокости? Но энониец, кажется, хотел именно этого.
"Дан-Энрикс" криво усмехнулся.
– Разумеется… война. Знаешь, когда я отыскал свою семью, мать рассказала мне, как они убежали из деревни. Cтароста Карен пытался откупиться от наемников, разграбивших деревню, несколькими семьями. Естественно, чужими. Никого из родственников старосты там не было. Я вообще подозреваю, что отдать наемникам хотели только тех, кто чем-нибудь не угодил Карену. Мне даже захотелось отпроситься у мессера Ирема и самому съездить в Энмерри. А потом я подумал - ну приеду я, и что?.. Конечно, я бы напугал Каренна до смерти - но он все равно остался бы уверен в том, что у него не оставалось никакого выхода, кроме как продать в рабство женщину с тремя детьми. Это же так естественно! Война, разруха, драться с мародерами - себе дороже, отдавать Трехпалому своих детей - ну что вы, о таком даже помыслить невозможно. А чужих - пожалуйста. Этот Карен… он бы валялся у меня в ногах, но все равно считал, что поступил единственно возможным образом. Такова жизнь!.. Я вообще давно заметил, что тому, кто хочет оставаться человеком, не нужны для этого какие-то причины. А вот тот, кто этого не хочет, обязательно найдет себе десяток оправданий. И почти всегда - одних и тех же. О какой бы гнусности, жестокости или несправедливости не заходила речь, только и слышно - "это жизнь". Или - "это война". Как будто это что-то объясняет! Хеггов рог! А знаешь, Лей, что самое паршивое? Я сам - ничуть не лучше их. Только не спорь… Ты ведь не видела, как мы с Лесными братьями забрали почти всю еду в одной деревне. А я в жизни не забуду, что мне говорил их староста. Иногда мне кажется, что есть только одна возможность покончить с этим раз и навсегда - уйти из Ордена, выбросить этот меч и больше никогда, ни по какой причине не убивать других людей. Каким бы неизбежным это не казалось. Когда я об этом думаю, мне кажется, что это не такой уж плохой выход. А потом я вижу этих беженцев, которые запуганы настолько, что уже не могут даже защищаться… И выходит так, что, если этому никто не помешает, их и дальше будут избивать и даже убивать. И тогда я понимаю, что я не уйду из Ордена. А если даже и ушел бы - это все равно бы ничего не изменило. Потому что когда случится что-нибудь подобное, я не смогу остаться в стороне. Что бы я ни решил для самого себя. Я просто не cмогу.