Слова
Шрифт:
Но хотя я скучал по этим вещам, по ней я скучал больше.
По ее упрямству. По тому, как она действовала мне на нервы, когда мы спорили. По ее страсти. Ее верности. Ее улыбке. По ее большим карим глазам. Ее сарказму. Ее голосу. Ее сердцу.
Я говорил себе не привязываться. Пытался убедить себя, что она просто влюбленная девчонка и ни черта для меня не значит.
Что в краже ее песни нет ничего страшного, потому что Леннон не собиралась ничего с ней делать. И что она должна благодарить меня за смелость, которой ей не хватило, дабы явить
Но после того как она ушла из моей жизни… Я жаждал ее возвращения.
Потому что, сколько бы славы или денег я ни получил, каждую ночь перед тем, как я закрывал глаза, в моей груди вновь расцветало щемящее чувство, и я слышал ее голос.
Я думал, что это чувство вины, но лишь отчасти.
Другая часть оказалась тем, что, как мне казалось, я не способен испытывать к чему-либо, кроме музыки.
Но было слишком поздно. Я уже выбрал свой путь, а она двигалась дальше с каким-то придурком, с которым познакомилась в колледже.
Это разозлило и ожесточило меня, но не настолько, чтобы забыть Леннон.
Я провел кончиками пальцев по ее спине, борясь с неодолимой потребностью погрузиться в нее.
Ранее она сказала, что я солнце и, чтобы сиять, мне не нужен никто другой… Но она ошибалась.
Солнце не может сиять, когда становится слишком темно.
Я целую ее лопатку. Но Луна может.
Вот кто для меня Леннон.
Мой единственный источник света, когда все вокруг погружается во тьму.
Прижав маркер к ее спине, я пишу свои прощальные слова там, где она никогда их не увидит.
Я смотрю на нее, ожидая, пока высохнут чернила. Потом провожу пальцем по словам, которые никогда не произнесу, но всегда буду чувствовать к ней.
Укрыв ее одеялом, я встаю с кровати.
Леннон Майкл – мое самое страстное желание и величайшее сожаление.
И будь я хорошим человеком, я бы понял, что попало ко мне в руки много лет назад.
Будь я лучше, я бы никогда не причинил ей боль.
Будь я лучше, я бы не потерял ее во второй раз.
Я уже почти выхожу за дверь, когда, обернувшись, бросаю на нее последний взгляд.
Я не заслуживаю Леннон, но и отпускать ее не хочу.
Я хочу бороться за нее. За нас.
Желаю сделать то, что должен был сделать много лет назад, и выбрать ее.
И тут меня осеняет, что выбрать ее – значит дать ей то, что она заслуживает.
Карьеру.
Признание.
Правду.
Проведя рукой по лицу, я возвращаюсь к кровати. Знаю, что она не может поехать в другой тур, потому что должна заботиться об отце, но мне нужно, чтобы Леннон присутствовала на нашем первом шоу завтра вечером.
Мне плевать, что придется сделать, дабы это произошло.
– Леннон.
Она не реагирует, поэтому я легонько трясу ее.
Когда и это не помогает, трясу сильнее и рявкаю:
– Вставай!
Она распахивает глаза.
– Что случилось? – Паника охватывает ее лицо, и она вскакивает. – Я пропустила свой рейс?
– Нет. Сейчас только четыре утра.
Смятение написано на
ее лице.– Ох. Ты в порядке?
– Тебе нужно поехать со мной в Европу.
Она смотрит на меня так, будто я сошел с ума.
– Тебе уже известно, что я не могу.
– Всего на пять дней.
Мой довод ни черта не помогает.
– Нет.
Скрестив руки на груди, я прожигаю ее взглядом.
– Это не просьба.
Мне все равно, даже если придется тащить ее в самолет силой, пока она будет брыкаться и кричать. Она полетит.
Прижимая простыни к груди, Леннон усмехается. Видно, что еще не заметила моей работы маркером.
– Ты не можешь приказать мне ехать в Европу.
Черта с два.
– Я только что это сделал.
Заметно раздраженная, она прижимает ладони к глазам.
– Ты знал условия сделки, Феникс.
Да, но я также знаю, что ее упрямство не сравнится с моей решимостью.
Однако время не терпит, поэтому я достаю тяжелую артиллерию.
– Если не полетишь, я скажу Вику и Чендлеру, чтобы они аннулировали чеки.
Она изумленно открывает рот, а затем бросает на меня жгучий взгляд, полный ненависти.
– В чем, черт возьми, твоя проблема, придурок?
– У меня их нет, потому что ты летишь в Европу. Конец истории.
Она бьет кулаком по матрасу, и я наслаждаюсь тем, как от этого подпрыгивают ее сиськи.
– Зачем?
Мне не хочется рушить планы или лгать ей, поэтому я крепче сжимаю челюсть.
Взглянув в потолок, она качает головой и невесело смеется.
– Ты невероятен.
– Четыре дня.
Она прищуривает свои большие карие глаза.
– Один.
Леннон очаровательна, даже когда с ней трудно. Как детеныш акулы, впервые пробующий свои зубы в деле.
– Никто не может поехать в Европу на один день, Группи. Один только перелет длится более десяти часов. – Наклонившись, я глажу ее по щеке. – Три.
Несмотря на предложенный компромисс, она отпихивает мою руку.
– Нет.
В ее глазах мелькает грусть, и она хмурится.
– Мне нужно домой. Я скучаю по папе.
Мою грудь пронзает внезапная боль. Знаю, что она скучает. Но также я прекрасно понимаю, что он хотел бы этого для нее.
И тогда я достаю последнее оружие, что осталось у меня в арсенале.
– Три дня, и я больше никогда тебя не побеспокою. Обещаю.
Выражение ее лица смягчается, и она изучает меня, несомненно, пытаясь решить, искренен ли я или нахожусь под кайфом.
– Что происходит?
Скоро она все узнает.
Понимая, что расспросами ничего от меня не добьется, Леннон вздыхает.
– Ладно. Но тебе лучше сдержать свое обещание. – Она морщится. – Вообще-то, я правда не могу. Мой паспорт остался дома.
Черт. Небольшая загвоздка, но я все еще смогу все устроить.
Деньги – универсальный язык, а у меня их чертовски много. Я предложу какому-нибудь курьеру во Флориде хорошую сумму, чтобы он взял паспорт и прыгнул на самолет в Калифорнию. Проблема решена.