Сиверсия
Шрифт:
– Кто старший?
– Я старший, – ответил Хабаров.
– Вашу бабусю! – выругался Володя Орлов. – Спасай людей после этого!
– Замолчи! – потребовал Хабаров. – Я старший! – громче произнес он. – Нам поручено в связи с пожаром на заводе проверить, остались ли люди в подземных коммуникациях.
Емельянов рассмеялся.
– Тоже мне, чипы с дейлами!
– Если у вас все в порядке, мы возвращаемся, – сказал Хабаров.
Тагир обернулся к Осадчему, стоявшему поодаль.
Осадчий тяжело дышал, его лицо было мокрым от пота, исподлобья,
– В расход? – Тагир был уверен в положительном ответе.
– В подсобку, к остальным!
Развалившись в кресле, водрузив ноги на стол, Емельянов изучал содержимое бумажников. Время от времени он подхихикивал и корчил рожицы ложного умиления, разглядывая семейные фотографии.
– Никогда не понимал тех, кто таскает за собой мамочку, папочку, сыночка, дочку! Смотри, Тагир, живут же люди! Размножаются… А тут ничего, кроме проблем с уголовным кодексом!
Деньги, что находил, вплоть до монет, Емельянов прятал в свой карман.
– Не боишься брать вещи покойников?
Вошел Осадчий. Быстрым, стремительным шагом он пересек комнату, сел во главе стола.
– Так! Мы в полном порядке. У нас все хорошо. Нам нечем занять себя, кроме как разглядывать и воровать чужие вещи! Нам не надо пускать в расход тринадцать человек. Перед нами нет мерзкой опасности уличения в незаконном бизнесе, как нет и мерзкой перспективы потери миллионов и собственных шкур!
Емельянов удивленно уставился на Осадчего.
– Босс, это аутотренинг такой?
Осадчий врезал кулаком по столу.
Емельянов тут же убрал ноги со стола, сгреб бумажники, пододвинул их Осадчему. Из кармана выгреб деньги и высыпал поверх бумажников.
– Тагир, упакуй сырье и товар. Пусть власти ищут. Пусть сюда лезут. Здесь ничего нет. И не было. Никогда…
Тагир кивнул, сказал:
– Уходить верхом нет возможности. «Наружка» докладывает, на выходе какая-то непонятная канитель. Тоннелем опасно. Не знаем мы подземелья.
– Не беспокойся, Тагир. Есть тот, кто нас выведет без риска.
– Ты о спасателях?
– Нам все не нужны. Одного вполне хватит. Их главного. Давайте его ко мне!
– А рабочие?
– Что рабочие?
– Никита, может быть, правильнее будет сначала ликвидировать рабочих?
– Босс, я готов! – вскочил Емельянов. – Прикажите!
Осадчий усмехнулся.
– Я что, тебя с Емельяновым за огранку посажу или сам за огранку сяду? Тагир, никто не будет вдаваться в причины задержки поставок. Нам просто продырявят черепа.
– Босс, я – как вы скажете! – поторопился поддакнуть Емельянов.
– Цех заминируем. Этого будет более чем достаточно.
– Никита, рискуешь, – настаивал Тагир.
– Каждого, кто будет обсуждать мои решения, я банально шлепну!
В тесной подсобке было душно, смрадно и абсолютно темно. Зацепившись ногами за что-то мягкое, живое, они упали внутрь.
В ответ послышалась недовольная брань. Чьи-то руки помогли сесть.Олег Скворцов щелкнул кнопкой фонарика. Плавающий электрический луч резанул по привыкшим к темноте глазам, заставил зажмуриться.
На пространстве в пятнадцать квадратных метров девять человек, сидящих на ледяном бетонном полу. Изможденные чумазые лица, настороженный блеск в глазах, грязная обгоревшая одежда. Среди грубых мужских тел голые женские коленки, сбитые в кровь, и рука, трогательно одергивающая коротенький, бывший когда-то белым халатик.
– Спокойно, братцы. Мы – свои! – сказал Женя Лавриков.
– Вот что, «свои». Слева от двери, в углу, не наступите. Мы рубахами прикрыли. Нас в туалет не выводят.
– Кто вы? – спросили сразу несколько голосов.
Хабаров фонариком осветил форму.
– Спасатели. Вас ищем.
– Считай, нашел… – подытожил насмешливый голос.
По интонации было ясно, что говоривший утратил интерес к вновь прибывшим.
– Потрепало нас маленько, сынок, – сказал сидевший возле Хабарова дед. – У кого руки обожжены, у кого лицо. У Тихона рана на спине, его балкой зацепило. У Маришки лоб разодран. Даст бог, выживет. Нам бы домой. Ты бы поговорил. Ты же власть!
– Ой, Сан Саныч, умолкай. Умолкай совсем! – едва сдерживаясь, произнес сосед деда. – Что они могут? Нас вместе с этими твоими спасателями похоронят! Сиди и не бухти! Без тебя тошно.
Другой голос убежденно и резко сказал:
– Я говорил вам, надо эту дверь ломать! Говорил?! Нас же много. Мы их голыми руками передушим! Братцы, неужели же мы так и будем сидеть, словно телки на пляже?! Иван Николаевич, бригадир, ты чего молчишь?!
– Отстань, Овсянкин! – сказал бригадир Иван Николаевич Чащохин. – Я не буду портить с ними отношения. У них автоматы. Я жить хочу. Мы должны тихо сидеть. Будем тихо сидеть, никто нас не тронет.
– Шкура ты, чащохинская!
– Я сейчас от жажды сдохну. Во рту все пересохло, – пробубнил плотный мужик, сидевший в дальнем левом углу. – Овсянкин правильно говорит. Надо ломать, к чертовой матери! Все ломать и крушить!
– Правильно, Тихон! Пусть трусы тут подыхают. Мы вдвоем пойдем! Мы их по одному вылавливать будем! И голыми руками… Голыми руками… – Овсянкин растопырил дрожащие пальцы, потом с хрустом сжал их в кулаки.
– Правильно!
– Правильно, мужики!
– Мы с вами пойдем!
Полгода назад, работая на ликвидации последствий землетрясения на Сахалине, спасатели слишком хорошо, не понаслышке, узнали, что такое состояние острого психоэмоционального шока.
Эта стадия психоэмоциональной травмы, как правило, длится у пострадавших от трех до пяти часов, сопровождается психическим напряжением, обостренным восприятием событий, склонностью к панике или, наоборот, проявлением безрассудной смелости при одновременном снижении критической оценки ситуации. В таком сложном состоянии люди могли, что называется, наворотить дел.