Сиверсия
Шрифт:
– Саня, что ты молчишь?
– У тебя фильм с субтитрами.
Служебный «Рафик», развозивший спасателей по домам после дежурства, едва не увяз в тесном, заваленном снегом дворике.
– Саня, в следующий раз на проспект выходи. Во двор не поеду. У вас не чистят совсем. А то засядем всей честной компанией до масленицы.
Хабаров наскоро попрощался и по узенькой тропинке, протоптанной ранними прохожими, напрямик, через детскую площадку, пошел к подьезду.
После щедрого утреннего морозца спертый, вонючий воздух подъезда неприятно вполз в ноздри. Лифт не работал. Из шахты был слышен неуверенный металлический скрежет и добротный уверенный мат.
«Дармоеды! Одиннадцатый
На лестнице между первым и вторым этажами чья-то собачка сделала свои нехитрые дела. На площадке второго этажа у люка мусоропровода валялся разорванный полиэтиленовый пакет и вывалившийся из него мусор.
«Россия и помойка. Даже страшно от объединяющих ассоциаций…»
На площадке третьего этажа, свернувшись калачиком, на подоконнике спал мальчик. Босые ноги были едва прикрыты полой засаленной осенней куртки на рыбьем меху.
– Антоха, вставай! Простудишься.
Хабаров потрепал мальчишку по волосам.
В ответ тот промычал что-то бессвязное, отмахнулся, а потом вдруг вскочил, так резво, что Хабаров едва успел подхватить маленькое тщедушное тельце, падающее на пол с подоконника.
– Тихо-тихо! Забыл, брат, что «диванчик» узковат.
– Ой, это вы, дядя Саша. Я думал, менты… Вы с дежурства?
Хабаров присел перед Антоном на корточки.
– С дежурства. Ты всю ночь здесь?
Ребенок вздохнул, отвернулся.
– Привыкаю к самостоятельной жизни.
– Твои опять гуляют? Двор, надо думать, два дня не чистили.
Антон кивнул.
– Слушай, а чего мы здесь-то? Пойдем завтракать!
Хабаров подал мальчонке руку.
– Дядя Саша, вы опять будете со мною возиться, как с маленьким. В свои двенадцать мне это неудобно.
Хабаров нахмурился.
– Давай по-взрослому. Я готовлю завтрак. Ты моешь посуду.
Антону нравилось бывать у Хабарова. Нравилось за столом на кухне вести взрослые разговоры «о жизни». Нравилось разглядывать необычные фотографии на стенах, где Хабаров и какие-то незнакомые Антону, но приятные улыбающиеся люди были запечатлены то в красивых костюмах парашютистов у вертолета, то за рулем, то сражающимися на мечах, то на татами в спортивном зале, то верхом на лошадях или просто сидящими у костра на лесной опушке. Ему нравилось лежать на громадном мягком диване в гостиной и подолгу разглядывать картинки в красочных толстых журналах о кино. Ему нравилось под чутким присмотром Хабарова одолевать китайскую азбуку хабаровского ноутбука. Нравилось «резаться на шоколадки» в «стрелялки» и «ходилки» игровой приставки «Сега». Причем в конце серии игр, при любом исходе, все шоколадки доставались все равно Антону. Ему нравилось смотреть кино на громадном плоском телеэкране. Нравилось просто сидеть в уголке и ощущать уютное тепло и заботу, надежное – в этом он не сомневался – мужское плечо.
– Скажите, дядя Саша, а вас когда-нибудь обманывали?
Хабаров внимательно посмотрел на мальчишку, который с аппетитом жевал сардельку, приправленную сладким соусом.
– Было такое, – честно ответил Хабаров.
– Неужели все люди обманывают?
– Знаешь, бывает ведь разный обман. Обман ради обмана, низкий и отвратительный. Есть обман во спасение.
– Неужели это обязательно – врать?
– Иногда без этого не обойтись.
– И вы тоже обманывали?
– Было дело, – Хабаров улыбнулся, глядя, как на лице Антона нарисовалось разочарование. – У меня заболел друг. Очень сильно. Врач сказал мне, что ему не помочь. Я знал, что говорить ему про это нельзя. Знаешь, у человека всегда должна оставаться надежда.
Мальчишка нахмурился.
– Это другое, дядя Саша. Мои родители врут друг другу постоянно.
Не из-за чего-то там. Они просто так живут. И нет у них никакой надежды. И у меня тоже нет… – вздохнув, добавил он.Хабаров погладил его по коротко стриженым волосам, улыбнулся.
– У тебя все только начинается. Тренируй характер. В жизни, брат, оставаться человеком очень трудно. Подчас это самое трудное на свете. Ты не поверишь, но ты в более выигрышном положении по сравнению со своими лакированными сверстниками. Ты раньше узнаешь жизнь. Ты научишься бороться.
– Ничего я не умею, – возразил Антоха, но было видно, что слова Хабарова его приятно задели. – Спать на подоконнике – это не достижение.
– Вот что…
Хабаров встал, что-то поискал на кухонном шкафу и протянул мальчишке ключ.
– Держи! Можешь приходить, когда захочешь. И ночевать тоже.
Антон растерянно замотал головой.
– Нет-нет, дядя Саша, я не возьму!
– Почему?
Мальчонка потупился.
– Почему? – повторил свой вопрос Хабаров.
– Моя классная руководительница говорит, что я из неблагополучной семьи, что доверять мне нельзя, что гены все равно возьмут свое.
– Да-а?! – искренне удивился Хабаров. – Дура, брат, твоя руководительница. Ой, дура!
Он решительно вложил ключ в руку ребенку, потом не удержался, прижал его носом к груди, чмокнул в макушку.
Антоха обнял ручонками Хабарова и заплакал.
– Ну-ну… Раскис. Ты же мужик! Вытри нос. Вытри…
Он был рад, что мальчишка сейчас не видит его лица. Нужно было скрыть навернувшиеся слезы.
Лавриков почти достиг поставленной цели.
– Не переусердствуешь? – с подозрением покосившись на него, спросил Виктор Чаев. – Тут есть над чем подумать.
– Я по утрам не думаю. Я по утрам действую!
Лавриков опрокинул в рот очередную рюмку бренди.
– Эй, человек! – Чаев поманил пальцем бармена. – В темпе вальса сделай нам чайку покрепче.
– Пойло для слабаков! Я еще не созрел.
– Осторожно!
Чаев вовремя подхватил его, падающего, и усадил на стул.
Они странно смотрелись рядом: ухоженный, модный, с легкой сединой и хорошими манерами преуспевающий бизнесмен Виктор Чаев и суетливый, в вытянутом, видавшем виды свитере и стареньких джинсах «пацан» Женька Лавриков.
Они встретились случайно. Проезжая мимо, Чаев заметил Лаврикова, в стельку пьяного, едва держащегося на ногах, шагающего по метельной улице без шапки в куртке нараспашку, то и дело натыкающегося на прохожих.
– Виктор, я так люблю ее, что жениться на ней хочу. Понимаешь?
– Предположим, ты женился.
– Да!
– От большой любви.
– Да!
– Женщине что нужно?
– Что?
– Дети ей нужны. Это пеленки, распашонки, каши, прививки, а также ор, денный и нощный, еще теща и – что менее опасно – тесть. Все со своими поучениями лезут. Сделай то. Принеси это. Поди туда. Слушай сюда. Это – не любовь. Это что?
– Что?
– Быт. Это, Женечка, трудные будни. Ты хочешь трудные будни?
Лавриков пьяно мотнул головой.
– Нет!
– Женщины тоже по природе своей терпеть не могут трудные будни. Они от этого делаются сварливыми и стареют.
Чаев взъерошил короткостриженые, начавшие рано седеть волосы, вздохнул.
– В жизни, Женечка, у нее то ребенок не кормлен, то голова болит, то стирка затеяна, то жрать готовить надо, то замоталась – спать хочется, а то, вообще, один твой «кризис среднего возраста» в голове. Для любви места нету. Брак, мой дорогой, как «трёшка» в центре с евроремонтом, на которую копил всю жизнь. С одной стороны долгожданная крыша над головой, а с другой… Никогда не будешь жить на берегу океана.