Ширали
Шрифт:
Она молчала. Пострел со скучающим видом отбросила журнал. Забралась на кровать и устроилась там на подушке, что-то тихонько напевала Губи, которого держала перед собой.
– Можешь даже не рассказывать, - сказал Маколи.
– И так все знаю. Миссис Каллагэн. Миссис Каллагэн, больше некому. Конечно, это она все тебе рассказала. Навестила в Сиднее, когда ездила туда. И протрепалась. Точно? Мол, выгляжу я шикарно. Девчушка такая славная. Доложила, куда я иду. Ты, конечно, запросто меня разыскала. И разыскала бы, даже если б не застала здесь. Только - зачем?
Она подняла голову и посмотрела
– Чтобы забрать ребенка. Ты сам знаешь зачем.
Маколи презрительно ухмыльнулся.
– Я говорю правду, - вспыхнула Маргарет.
– Девочка - моя, она должна жить у меня.
– И ты отправилась за тридевять земель выкрасть ее… стибрить, как последняя воровка?
– Это ты так сделал. Ты ее украл. Или ты уже забыл тот вечер?
– Забыл? Нет, не забыл, - сказал Маколи.
– Каждый раз, как вспомню, так и вижу - все как на картинке.
От ярости у Маргарет дрожали губы. Глаза смотрели с ненавистью, холодно и жестко. Страх - и неподдельный, и напускной - испарился, она уже не пыталась обуздать и скрыть свою враждебность.
– Ах, конечно, - фыркнула она.
– Ты такой чистый, такой невинный. Просто святой.
Маколи встал, и на мгновение она застыла в страхе. Он прикрыл Пострела стеганым одеялом. Затем подошел к Маргарет и в упор глянул ей в лицо.
– Слушай, - сказал он негромко, но с холодным гневом.
– Я не святой. Уж кто-кто, а я не лезу в святые. Женщины у меня были. По всей стране, от побережья и до побережья. Я не евнух, не увечный и перестал иметь с ними дела, не оттого, что больше не способен. Но я твой муж, я с тобой связан - вот в чем дело.
– Да ну!
– воскликнула она с издевкой.
– Уж не хочешь ли ты меня убедить, что все те месяцы, когда ты не жил дома, ты не спал с другими женщинами?
– Да. Простофиля, каких свет не видел, верно?
– Нахал ты… надо же так бессовестно врать! Ты что думаешь, я совсем дура?
– Я стал твоим мужем и был верен тебе, - мрачно и сурово повторил Маколи.
– За все эти пять лет я не притронулся к другой женщине.
– О, это просто чудо! Волшебная сказка! Оповести о своем подвиге весь свет. Ты, наверное, страшно собою гордишься.
Ее сарказм нисколько не задел его.
– Горжусь, - ответил он.
– Я считал, мы хорошая пара. Ты меня устраивала.
– Ну еще бы, - огрызнулась она дрожащим от ярости голосом.
– Ясное дело, устраивала. Ты развлекался, а я, как рабыня, взвалила на себя всю грязную работу. Захочется тебе домой - тебя есть кому встретить. Приспичит - есть с кем переспать. Ты себе разгуливал, а на мне держалось все хозяйство.
– Но я должен был работать. А тебя я хотел всегда.
– На свой лад. И на твоих условиях. Только так ты меня и хотел.
Он вспыхнул, но взял себя в руки.
– Я посылал тебе деньги. Я содержал тебя. Этого ты не можешь отрицать. Тебе хватало на кино, на наряды. Голодной тоже не сидела. Никогда не оставалась без гроша. Я был кормильцем семьи.
– А как же иначе? Это не заслуга, а обязанность каждого.
Его на миг ошеломила нелогичность ее ответа.
– Обязанность?
– переспросил он.
– Но, значит, и ты была обязана заслужить все это.
Она взглянула на него с насмешливой
жалостью, словно ее забавлял его наивный эгоизм.– Чек каждую неделю - и я должна быть благодарна? Ты считаешь, этого достаточно?
– Ее гнев прорвался наконец со всей силой.
– А ты знаешь, сколько времени я была твоей женой? Знаешь?
Он не мог придумать, что ответить, он лишь понимал, что в этой вспышке жгучей злобы нашла выход вся ее обида.
– Так вот, слушай, - сказала она.
– Шесть месяцев. Из пяти лет только полгода я была твоей женой. Нравится тебе такая семейная жизнь?
– Он промолчал.
– А тебе это и в голову не приходило, верно? Пробыл дома три-четыре дня и снова в путь. А я считала эти дни. Времени у меня хватало. Считала, складывала. Шесть месяцев! И ты еще удивляешься, чем я недовольна?
– Если тебе и впрямь жилось так плохо, как я мог догадаться - ты не показывала вида.
– Не так уж не показывала. Сколько раз я тебя просила найти такую работу, чтобы мы могли жить вместе. А ты либо отшучивался, либо злился - мол, в городе ты торчать не намерен, а сколько раз я писала тебе, как мне хочется, чтобы мы жили вместе, и упрашивала устроиться на постоянное место.
– Верно, - буркнул Маколи, сдаваясь, - может, и упрашивала. Даже допускаю, я был виноват. Но все равно из-за таких вещей семью не разбивают.
– Да ну? Это ты так считаешь.
Он так не считал. Он знал, что семьи разрушаются и по менее серьезным причинам. Но он должен был побороть свое чувство вины, защититься, скрыв его от Маргарет. От унижения у него ныло сердце. Так же остро оно ныло у него в ту ночь, когда он, узнав об ее измене, вдруг вспомнил, потрясенный, как не раз готов был признать, что такое и впрямь может случиться, и случается с некоторыми людьми, и ломает их жизнь, и при этом ему не приходило в голову, что и он человек, и он тут же забывал о своих рассуждениях и не помышлял, что это может случиться с ним. Он сел и свернул сигарету.
– Ты законченный эгоист, - сказала Маргарет.
– На моем месте любая женщина поступила бы так. Какой ты муж, да ты мужем просто быть не можешь, вот в чем все дело.
Он согласился и с этим (мысленно): вести семейную жизнь пристало ему не больше, чем заниматься политикой или руководить музыкальной школой. Он совершил ошибку, но потом старался сделать все, что мог. Так-то вот.
– Когда она родилась… ты даже домой не изволил явиться. В клинику я уходила одна. Родила и вернулась одна. В пустой дом. Никто меня там не встретил.
Неужели ничего нельзя было придумать? Что значит - сделал все, что мог? Ошибся? Почему ошибся?
– Ты думаешь, родить ребенка пустяки? Раз-два, и готово, все равно что картошку начистить или вывесить на веревку белье. А ты знаешь, как чувствуешь себя, когда тебя разносит, словно шар? И тошнит, и больно, и места себе не находишь… и не один какой-то день, а месяцы. Долгие месяцы. Ты считаешь себя сильным. Да ты и десяти минут не выдержал бы.
Ошибся, потому что, если человек нашел себя, живет как ему нравится, он не допустит, чтоб ему мешали; и не станет он менять свою жизнь ради кого-нибудь или чего-нибудь; он не станет даже проверять, хватит ли у него на это силы воли; и упражнять силу воли не станет.