Шетти
Шрифт:
– Ты дрожишь.
Я кусаю губы и молчу.
– Ты выглядишь ужасно, Лу, просто отврат…
– Зачем ты приехала?
Перебитая, она умолкает и глубже всаживается в воротник, размышляя, стоит ли ей уйти, а затем всё же продолжает:
– Я приехала извиниться перед тобой, Лу. Сначала подумала, что ты не захочешь меня видеть, оно и понятно, в общем-то, но ты не отвечал на звонки, и я решилась.
Пауза.
– То, что я сделала… я не хотела. Не хотела домогаться до тебя.
Хотела.
– Почему ты в простыне?
– Потому что я спал.
Мне не хочется смотреть на неё холодно, но я смотрю. Что-то пропало. Нечто такое, что до последнего крепило
– От тебя так пахнет… – Медленно сопоставляя в голове увиденное и надуманное, она морщит лоб и шумно выдыхает. – Ты опять пил?
Кривлю губы. Забота в её голосе звучит искренняя, но до того липкая и серая, что у меня глухо падает сердце, и я молчу, надеясь, что Эшли сама всё поймёт и наконец отъебется от меня со своим «пил».
– Ладно, соня, пригласишь? – вымученно улыбается она, чуть привставая на носочки. Её нарочито небрежная просьба – последняя попытка. Мы оба явственно ощущаем, как по потолку ползёт тягучая, громоздкая неловкость. – А?..
– Конечно, заходи.
Я покорно отступаю в сторону, эдакий чикагский Цицерон. Она боится и не заслуживает такой резкой перемены. И ты потерпишь, потерпишь для неё.
Я иду за Эшли медленно, не сводя глаз с её затылка. Иду, придерживая стены рукой; всё моё существо напряжено. В сумеречных потёмках она нечаянно спотыкается о скукожившийся пиджак и чуть не вскрикивает, приняв его за гоблина из-под кровати.
– О боже! Что это такое?
Я молча пожимаю плечами, наклоняюсь и уношу пиджак прочь.
Наспех одевшись и вернувшись, застаю Эшли за растерянным рассматриванием полуобгаженной раковины. Кухонный островок в хрустящей пыли; по одному из глянцевых шкафчиков течёт засохший не то кофе, не то виски. Смутно пытаюсь припомнить, когда бедняжка была у меня в последний раз; была ли вообще? Была, кажется. Да, да, через пару недель от пресловутых похорон мы снова пили вместе, но уже здесь. В тот вечер моя кухня
да и я
выглядела гораздо, гораздо аккуратней. Теперь всё по-другому.
– Что будешь?
Она чуть вздрагивает, как от щелчка по лбу, и оборачивается.
– Лу, а здесь вообще можно находиться без вреда для здоровья?
Я слабо улыбаюсь, притворившись, что оценил шутку и вовсе не замечаю бешеной тревоги в её глазах.
– Можно. Я же жив.
– Тогда я буду чай.
– Садись.
Эшли послушно садится за островок, целомудренно положив руки на колени. Она старается не пялиться на меня, и я вижу, с каким трудом ей это даётся. Понимаю, моя хорошая. Да, теперь, слегка отстранившись от ночных и утренних переживаний, я могу с горечью признаться самому себе: я выгляжу как дерьмо. Потускневшее отражение в кухонном шкафчике ужасает: от дневного спанья неистово дёргается чёрный глаз, жёсткая щетина переползла на шею и торчит иглами, взъерошенные волосы посерели от грязи и масла. Воистину, я достиг великого. Теперь мой внешний вид совершенно и полностью соответствует внутреннему. Мог ли лорд Байрон похвастаться тем же?
– Чем вы занимались? – спрашиваю я, приподнимая чайник дрожащими руками. – Как Фрэнки?
– У Фрэнки ночью температура чего-то вскочила, и я отвезла его к маме. Он… может, прихватил какую-то заразу в детском саду.
– Малыш заболел?..
Вот тебе на.
Она прерывисто выдыхает.
– Ничего серьёзного. У него всего-то горло прихватило и разболелась голова. Мама его мигом вылечит, да и она… она вообще давно хотела
повидаться.Ну да, и ты выбрала именно это больное время, чтоб отвезти ребёнка к матери. Ты сама, солнышко, говорила мне, как ненавидишь её упреки, её вечное тревожное покачивание головой в знак порицания. Думаешь, я поверю, будто бы ты добровольно отвезла к ней захворавшего Фрэнки? Нет, нет, тебе пришлось избавиться от него. У тебя тоже сумбур в голове, сумбур.
– Ему будет полезно переменить обстановку, – шутливо отвечаю я, поворачиваясь. Эшли поднимает глаза. – Ведь миссис Итон живёт где-то в окрестностях, не в городе?
– Да, да.
– Ну вот и подышит свежим воздухом. Озеро там… Полезно, полезно. А то один сад да мама.
– Конечно, я и сама так думаю, – с охотой подхватывает она, не сводя с меня безумных глаз, и вдруг разражается громкими рыданиями. Я молча протягиваю к ней руки и прижимаю маленькую головку к своей груди. Глажу её и шепчу чепуху в брезгливой нежности. Моя хорошая, моя хорошая. Ну да, сделала глупость, все делают, все делают какую-то бесовщину каждый день, и ничего, живут же.
Я ждал её слёз и был к ним почти готов, но и у меня отчего-то больно дёргается сердце. Мне до трепета жаль чувства Эшли, а больше всего – того, что я никогда не смогу полюбить её с такой же силой.
– Лу… – бормочет она, силясь отстраниться и взглянуть на меня. – Ты простишь меня?
– За что?
– За то, что я…
Свежие слёзы обрушиваются на неё, перебивая. Они теснят ей грудь, рвутся наружу, и ей откровенно больно их сдерживать, поэтому бедняжка падает обратно в мои руки. Я не сопротивляюсь. Через несколько минут она привстаёт снова.
– Я думала, думала… – выдавливает она, размазывая солёную воду по лицу, – что ты тоже любишь меня, но боишься признаться и мне, и самому себе. Я думала, что всё понимаю, Лу, представь? – В эту секунду её горящие, измученные глаза встречаются с моими. – Думала, что в тебе играет какая-то гордость, что-то как бы такое, чего не объяснишь, думала, что ты погряз в какой-то грязи и тебе нужна помощь… чтобы выбраться. Мне казалось, я могла помочь тебе. Ты так полюбил Фрэнки… Когда ты ляпнул ту дрянь про бордель, я чуть с ума не сошла. Я подумала, что ты мне врёшь, чтобы отвязаться, чтобы скрыть то, что чувствуешь, а ведь это просто-напросто значило, что я тебе не нужна. Не нужна, да?
Она уже на меня не смотрит, только тихо гладит по спине вспотевшей рукой. Я молчу, но Эшли, кажется, вовсе не ждёт ответа.
– Ты отвезёшь меня завтра к подруге в ателье?.. Мне туда очень нужно, а деньги на дорогу я последние потратила сегодня.
– Отвезу. Во сколько?
– После обеда, часа в три. – Сдержанно всхлипывая, она прижимается ко мне. – Хорошо?
– Хорошо.
Вырвись у неё ещё хоть слово, и я упаду, упаду перед ней на колени, прося прощения, растаю и соберусь обратно, поведу к алтарю, воспитаю всех детей, что она мне родит, забью Оскара насмерть – сделаю всё, лишь бы она больше не рыдала мне в пижамную кофту. Но слово не вырывается, Эшли молчит, и её слезы тоскливо, горько утихают. Только руки тесно сжимают ткань на спине, ещё держа меня, не отпуская.
8. Не бывает
Едва за Эшли захлопывается дверь, я закрываюсь в спальне и ненадолго впадаю в тяжёлую задумчивость. Что же мне теперь делать, моя хорошая? Твоё дело – поплакать, разорвать мне душу и уйти, не прикоснувшись к чаю, а моё?
А моё – сидеть на холодном стуле, спустив руки-верёвки меж колен и думать, думать. Как расценивать твой приход? Как «последнее пожатье рук»? А как быть с твоими слезами? Была ли это попытка поглубже уязвить меня в отместку? Вышло, Эш, получилось, но ты этого не узнала и не узнаешь. И ведь как сильно!