Шахта
Шрифт:
Вечером, после церемонии бракосочетания, Шестаков внес определенные изменения в свой распорядок дня. В пункте № 14 он заменил «моцион» на – «прогулку с женой», в пункте № 15, к словам «беседа с мамашей», добавил – «и с супругой», а в пункте № 18, улыбаясь чему-то своему, вместо слов «личные дела» написал – «пребывание с женой». Остальные пункты остались без изменений.
Глава 24. Сашок
Дети сидели на длинном, побуревшем от времени бревне, как ласточки на проводе, и степенно рассуждали о чем-то важном. Денек выдался чудный, даже слишком теплый для конца сентября, и все вокруг было веселым и чистым. Маленькая Танюшка, счастливо ускользнув из-под надзора старших сестричек, собирала разные красивые камешки и стеклышки, в изобилии имевшиеся на обочине. Небо голубело, солнышко пригревало, но не пекло, как летом, и в тени сарая было довольно-таки прохладно. И тут глухо, но раскатисто ударило, потом – опять, и низко, хрипло, с подсердечным дребезгом завыла, застонала протяжная, тяжелая, неприятно сладкая музыка. Те, что были постарше, сорвались с места и побежали скорей смотреть, а Танюшка очень напугалась, заплакала
По улице медленно двигался грузовик с опущенными бортами. В его кузове на простых козлах стоял обитый красной материей гроб. Он был раскрыт, и с высокого места можно было разглядеть мертвеца. По крайней мере, его заострившийся «восковой» нос и ржавую прядь волос, колеблемую ветерком. Рядом с гробом лежала красная же его крышка, а по другую сторону на обыкновенной кухонной табуретке сидела пожилая женщина в черном платке и выцветшем зеленом пальто. Она безразлично глядела на свои руки, сложенные на коленях. За первым ехал второй грузовик с шалашиком из увитых черными лентами проволочных венков, украшенных бумажными цветами и настоящими еловыми ветками. Далее шел самодеятельный духовой оркестр, как раз исполнявший ту страшную музыку. После небольшого промежутка двумя рядами следовали солидные товарищи в шляпах и драповых пальто, видимо – начальники. Следом валила толпа обыкновенных граждан. Лица у некоторых, соответственно моменту, выказывали со средоточенную печаль, но большинство выглядело вполне буднично. В конце концов, происходившее было обычным делом в этом шахтерском поселке. Люди неспешно шли, дышали воздухом, поглядывали рассеянно по сторонам и беседовали с соседями о простых житейских делах.
– Баба, чего это? – спросил один из подбежавших мальцов чопорную, худую, как шомпол, старуху.
– Ничего, героя хоронят, – ответила та.
Родился Сашок в тридцать восьмом. Первые сохранившиеся в его памяти события относились ко времени, когда они с мамой жили в городе Ленинграде на Гороховой улице. То, что они жили именно на этой улице, стало впоследствии предметом его гордости. Понимающие люди, услышав, где они тогда жили, всегда переспрашивали: «Как, на самой Гороховой?» Впрочем, ни улицы, ни города Сашок совершенно не помнил, а помнил только большую темную комнату, где все то время находился. Сидеть там одному целыми днями было очень скучно, а еще – голодно и холодно. Шла война. Сашку было четыре года. Мама целыми днями пропадала на работе, домой она приходила совсем ненадолго, когда за окном уже было темно и очень хотелось спать. Каждый раз, перед тем как опять уйти, мама Зоя, как он ее звал, будила его, торопливо натягивала на него рейтузики и кофточку «с зайцами», а если было очень холодно, то еще пальтишко и вязаную шапочку. Она почти всегда оставляла ему два кусочка черного хлебушка и кружку сладкого чаю или разведенного молочного порошка и строго наказывала: половину выпить сразу, как только она уйдет, а хлебушек еще не есть, а съесть один кусочек попозже, когда уже очень захочется, и тогда допить, что осталось в кружке, а второй кусочек съесть вечером и спокойно сидеть и ждать ее прихода. И ни в коем случае не реветь, а лучше играть с собачкой. Когда будут бомбить, обязательно залезть под большую кровать и не вылезать, пока не прозвучит сирена. Самое главное: в окно ни в коем случае не выглядывать и штору не отодвигать, потому что лампочка горит, а если она погаснет, то все равно не отодвигать и не бояться, а ложиться спокойненько в кроватку и спать. Сказав все это, она его много раз крепко-крепко целовала и уходила, а дверь комнаты запирала снаружи на ключ. Тогда Сашок все делал наоборот. Весь хлебушек он съедал сразу, а молочко или чай пил вместе с собачкой, когда придется. Только кушать все равно очень хотелось. С собачкой он немножко играл, но это было неинтересно. Она была старая, резиновая и даже не свистела. «Собачка заболела, она тоже хочет кушать», – говорил ей Сашок. И конечно, ревел, но реветь одному, без мамы, тоже было неинтересно, а живот от этого схватывало еще сильнее. Тогда он залезал на стул, делал маленькую щелочку в шторе и смотрел в окно. За окном все время виден был большой серый дом, а какие-нибудь люди появлялись там очень редко. Чтобы мама не заругалась, он всегда потом задергивал штору, как было. Взрывов бомб и снарядов Сашок совсем не боялся, наоборот, он им очень радовался, скакал на маминой кровати и громко кричал: «ура-а!» и «бум-м!». Это было очень интересно и весело. А боялся он сирены, потому что она-то как раз была ужасно страшной. Под кровать залезать он тоже боялся – там жил Серенький Волчок. Еще у него была тайная дощечка, а на ней – нарисованная красивая тетя. Он заворачивал ее в полотенчико, и дощечка становилась мамой Зоей. Когда большая мама Зоя уходила, он доставал свою маленькую маму Зою, ставил ее на стул и разговаривал с ней, пел ей песенки и рассказывал разные интересные вещи. Она, правда, все время молчала, зато не ругалась. Через несколько лет Сашок узнал, что вначале с ними на Гороховой жила еще баба Нина, но потом она заболела и умерла с голоду. Сам Сашок никакой бабы Нины не помнил.
Однажды мама Зоя пришла домой очень скоро, еще днем, немножко его поругала, а потом очень тепло и неудобно одела и вывела на улицу. На улице было интересно, но очень холодно, изо рта шел пар, а людей было не так уж много. Они с мамой ужасно долго куда-то шли. Сашок устал и раскапризничался, а у мамы был тяжелый чемодан и еще сумка, она не могла взять его на ручки и сердилась. Но они все-таки добрались до маминого завода и еще целый вечер и всю ночь ехали на грузовике и совсем замерзли, а потом они очень долго, много дней ехали в вагоне и приехали в город Пермь. В Перми с едой было получше и совсем не скучно, потому что там было много других детей и тетя Тоня. А мама опять все время работала на заводе. Папы у Сашка вообще никогда не было. Мама Зоя говорила, что папа был Полярным Летчиком и героически погиб, еще когда Сашок даже не родился. Он очень гордился, что его папа погиб так интересно, а не как у всех. У других детей папы тоже погибли, но самым обыкновенным образом – на войне. Сашок обожал слушать о том, какой
его папа был героический полярник и храбрый летчик. Иногда, правда, мама не хотела разговаривать на эту тему и отвечала: «Отвяжись от меня ради бога! Ну был один такой, летчик-самолетчик, и хватит об этом».Потом они немножко пожили в Казахстане. Там были большие собаки и даже верблюды. Однажды Сашок вышел из дому и увидел, что мальчишки стоят на дороге. Оказалось, грузовик раздавил соседскую собаку. Собака была очень злая, но теперь она лежала вся сломанная, у нее текла кровь, и лапы очень дрожали. Ее было жалко. А Петя Гуменюк сказал:
– Как вам не стыдно, она же мучается.
Он взял с дороги камень и начал бить им собаку по голове. Голова громко раскололась, и во все стороны брызнуло что-то розовое, страшное. И собака умерла. Петя Гуменюк пошел оттирать свою рубашку от этого розового водой из лужи, и спросил:
– Чего это вы, мелюзга, разнюнились тут?
А сам был только на один год старше Сашка! Мама Зоя говорила, что Петя очень развитый, воспитанный мальчик. Он уже ходил в первый класс, и у него был живой папа, военный офицер, но почему-то он не воевал, а жил вместе с Петей и его мамой в Казахстане. После того случая Сашок начал бояться Пети Гуменюка и прятался от него. Но тот все равно каждую ночь приходил к нему во сне и убивал камнем.
Война кончилась, наступила Победа, и они на «нормальном» поезде поехали в Курск, к маминой сестре, но ее там не было. Тогда маму Зою направили работать по специальности, в тот самый город, где она, оказывается, родилась и прожила почти всю свою жизнь, пока не встретила Полярного Летчика. Сашок пошел в семилетку, а, окончив ее, сам, не спросясь у мамы, поступил в горный техникум.
– Вот увидишь, мам, когда я стану горным техником, буду много-много получать, и мы с тобой очень хорошо заживем, – объяснил он ей.
– Ты только не торопись, Сашенька, успеешь еще, ты у меня такой слабенький, – почему-то расстроилась мама Зоя.
Его распределили на шахту № 23-бис, совсем рядом, двадцать минут ходу. Начальник шахты Смирнов, человек с красными ушами, увидав новоиспеченного техника, презрительно хмыкнул и спросил:
– И как тебя кличут, пацан?
– Александр Иванович Белоконь.
– А сколь годков тебе, Александр свет Иваныч?
– Семнадцать… – покраснев, пробормотал Сашок.
– Ну да? А так, на вид, и не скажешь. Выходит, ты уже взрослый совсем, Александр Иваныч? Что-что? Не слышу! Взрослый, значит… А между тем, Александр Иваныч, по закону ты еще являешься несовершеннолетним, и пускать тебя в шахту я не имею права. Хотя, с другой стороны, по документам ты ценнейший специалист, закончил с отличием техникум, и я вроде как обязан назначить тебя мастером. Парадокс у нас с тобой получается. Что скажешь? Что? Не слышу! Нет, Александр Иваныч, руководство людьми я тебе доверить никак не могу. Уж извиняй, у меня тут шахта, а не детский сад. Но даже если бы я и учудил такую идиотскую глупость, никто там тебя слушать не станет. Что? Нет, простым рабочим ты не сдюжишь. Может, помощником маркшейдера пойдешь? Она баба добрая, если что, в обиду тебя не даст. Согласен?
– Не согласен! – как-то несолидно выкрикнул Сашок.
– Ишь ты! Не согласен он. Кем же ты желаешь числиться?
– Направьте меня, пожалуйста, в проходческую бригаду уборщиком породы!
– Еще раз тебе повторяю, не потянешь ты там. Грузить породу лопатой ой-ёй-ёй как тяжело. Через неделю сбежишь, опозоришься только.
– Почему лопатой? А как же механический погрузчик?
– Где погрузчик есть, там места все заняты. Ну чего?
– Хорошо, лопатой так лопатой.
– Может, все-таки в контору, помощником нормировщика?
– Зачем я тогда в техникуме учился? Давайте на погрузку!
– А не совестно тебе будет при бригаде нахлебником состоять?
– Почему это? Не буду я никаким нахлебником!
– Да ты, …, в зеркало на себя посмотри!
– Товарищ начальник, попрошу мне не тыкать, я техник, и я вам не это самое! У меня, между прочим, фамилия есть!
– Вот ты, значит, как? Ладненько. С завтрашнего дня пойдешь отгребщиком на Восточный участок. Явишься к первой смене, мастер сам поставит тебя куда надо, – Смирнов черкнул резолюцию на заявлении и махнул, чтобы посетитель уходил.
Так Сашок заделался настоящим шахтером. Пласт, на который его определили, был крутопадающий. Отбитый в лаве уголь сползал вниз по длинному деревянному рештаку. Самотеком он ползти не хотел, и специально приставленные рабочие – «отгребщики» – «провожали» его вниз лопатами. Первые две смены Сашок, можно сказать, веселился. Отгребка показалась ему совсем легким делом, он даже решил, что начальник шахты нарочно его пугал. Он очень суетился, все старался помочь своим новым товарищам, которые эту помощь охотно принимали. Но день ото дня в мышцах его накапливалась тупая усталость, все сильнее ломила поясница, вообще все заболело, и трудно стало в неудобной влажной робе хотя бы дойти до забоя, не то что вкалывать потом целую смену. Лопата вываливалась из его онемелых пальцев, а уголь на рештаке цеплять не хотела. Дышать через марлевую маску стало слишком трудно, просто невозможно, приходилось часто ее снимать и вдыхать густую черную пыль. Сердце стучало как бешеное. Потом горло и грудь раздирали спазмы, как ножом резало, и приходилось, бросив лопату, долго мучительно отхаркиваться. Товарищам не понравилась такая произошедшая с ним перемена, они без конца материли «паразита» и настоятельно требовали, чтобы он убирался из их бригады. Только Сашок на это не поддался, а, сжав зубы, возил и возил по рештаку тяжелой неудобной лопатой, выданной ему звеньевым для смеху. К концу смены в его голове словно колокол бухал, и он только старался не свалиться на рештак. Сашок кое-как выползал на штрек и медленно, качаясь как пьяный, плелся на руддвор, к клети, добираясь туда на полчаса позже остальных. Поднявшись, он долго-долго млел под горячим душем и расслабленно брел в столовую, где всего съедал по две порции, а компота выпивал целых четыре стакана. Поев, он непонятно как добирался до дому, валился не раздеваясь на койку и засыпал как бревно. А когда просыпался, раздетый и заботливо укрытый мамой Зоей, до следующей смены оставалось всего ничего, он едва успевал позавтракать, и уже нужно было идти, надевать проклятую робу.