Шахта
Шрифт:
Все умолкли, переваривая услышанное, лишь пыхтение женщин, нагруженных своими мешками и баулами, нарушало тишину. У Евгения Семеновича вещей практически не было, и он тащил два тяжеленных тюка с палатками. Шедший перед ним Федор Лукич сердито, как кот, фырчал в седые усы. Наконец, видимо решившись, бухгалтер заговорил вновь:
– Это все равно никакое не объяснение. Как бы там ни было, а немец на западе!
– Откуда нам с вами знать, где чего нужно делать, – возмутилась Вера Сергеевна, – мы в этих делах не разбираемся!
– Напротив, все совершенно ясно! – объявил Грушевский.
–
– Очень просто. В область поступило общее указание рыть окопы. Должны они были отреагировать? Послали нас, отчитались и закрыли вопрос. А где рыть, это, в конце концов, не суть важно. Возможно, действуют еще какие-нибудь старые инструкции, со времен, скажем, набегов Золотой Орды.
– Володечка, если не ошибаюсь, твой папа – крупное светило по медицинской части? – поинтересовалась, не оборачиваясь, Роза.
Тот только чертыхнулся.
– Пришли, – выдохнул подполковник, возглавлявший караван. Они стояли на краю скошенного луга, уставленного круглыми копнами. Слева, метрах в пятидесяти, оказался тот самый овраг с ручьем. Дальше, за кустами, ряд телеграфных столбов обозначал шоссе, по которому они ехали из города. Напрасно они тащились через лес. «Ничего, вода есть, опять же, сено, – подумал Евгений Семенович, – живы будем, – не помрем».
– Товарищи, айда на второй заход! – воззвал он. Но женщины уже рухнули без сил на свою поклажу, протяжными стонами извещая о невозможности каких бы то ни было шевелений.
Прошло полтора часа, прежде чем они наконец перетащили все вещи от мостика. Грузовика там не уже было, равно как и бочки с бензином, оставшейся в кузове. Усталые, но гордые, они присели на опушке. Было уже начало шестого. Вдруг подполковник, видимо соскучившись, зычно скомандовал построение. Никто не отреагировал, и он по-стариковски рассвирепел. Разгорелся скандал. Вскоре побежденный старик сидел уже на чьем-то чемодане, тиская левую сторону груди под своей старой шинелью. Женщины виновато кудахтали вокруг.
– Мы находимся вот здесь, – ткнул он в карту дрожащим пальцем, – наша основная задача – отрыть полный окоп вот по этой линии. То есть вдоль кромки леса, от оврага и до реки.
– А сколько отсюда до реки?
– Восемьсот метров.
Грушевский заржал.
– И вы рассчитывали сделать эту работу за неделю? – вежливо поинтересовался Слепко.
– Они требовали за два дня! Я доказывал… Предполагалось, что в вашем учреждении служат, по меньшей мере, сто человек!
– Извините, пожалуйста, товарищ подполковник, а как вас зовут? – спросила Галя.
– В армии…
– Мы ведь не в армии все-таки.
– Александр Сергеич.
– Пушкин?
– Нет, Голавлев.
– Тоже литературная фамилия, – подмигнул все еще разозленный Федор Лукич. – Кстати, Александр Сергеич, вы, судя по петлицам, кавалерист?
– Служил в кавалерии. Всю империалистическую и гражданку прошел, потом в Польше. Демобилизован в двадцать пятом. Вот, опять призвали.
– А в промежутке, что делали?
– Директором работал, в пятом ФЗУ. Одновременно географию там преподавал.
– В картах, значит, разбираетесь?
– Брось, Грушевский, как тебе не стыдно!
– Хорошо, но позвольте, все-таки, вопрос? Я, может,
в военном деле профан, но зачем рыть окоп здесь, за оврагом, а не там, у шоссе? Не говоря уже…– Парень, ты знаешь такое волшебное слово «приказ»?
– Вот с этими вашими волшебствами мы и… – Грушевский осекся и отошел.
– Товарищи, – хлопнул ладонью по колену Голавлев. Сегодня мы с вами обязаны отрыть хотя бы сто метров!
– Товарищ подполковник, можно вас на минуточку? – позвал его в сторонку Евгений Семенович. Через пять минут они вернулись. Подполковник хмурился.
– Шесть человек устанавливают палатки, запасают дрова и готовят ужин, объявил Слепко, – вы, вы, вы и вы двое, старший – Федор Лукич. Задача ясна? Остальным разобрать инструмент и рассредоточиться. Начнем от оврага. Товарищ подполковник, командуйте!
– Копать на глубину полутора метров, землю аккуратно класть валиком с южной стороны. Ширина – восемьдесят сантиметров. По два человека на каждые пять шагов. Вот с этого места, – он начал чертить бороздку острием мотыги. – Первая пара, вторая пара…
Евгений Семенович, Роза и Галя оказались последними. Лопаты выдали тупые, с плохо ошкуренными слишком длинными и толстыми черенками.
– Ну что же… – Слепко рывком вогнал лезвие в дерн. Он вырезал трехметровую полосу, обозначив «свой» участок. Втроем они навалились и перевернули на стерню тяжелую ленту переплетенных корней. Дальше копать было легко – шел сухой песчаный грунт. Буквально за несколько минут они углубились по колено. На мягких ладонях директора института вскочили пузыри. В отличие от него, обе его компаньонки прихватили из дому перчатки. Евгений Семенович собирался уже снять носки и надеть их на руки, но пошел галечник, и лопату пришлось сменить на мотыгу. Роза обмотала ему ладони медицинским бинтом.
Было тепло и очень покойно, как бывает в самом начале осени ранними ясными вечерами. Ни души, ни движения, ни малейшего ветерка. Девушки сняли верхнюю одежду, а Слепко заодно и рубаху, оставшись в одной майке. Подошел Голавлев, похвалил.
– Все же, товарищ начальник института, попрошу вас прерваться на время и призвать к порядку отдельных ваших подчиненных.
– Что-то Володечка у нас совсем вразнос пошел, – усмехнулась Роза, беря мотыгу из рук Евгения Семеновича, – придется вам идти.
Соседний отрезок траншеи неторопливо углубляли две ученые дамы, при этом они живо дискутировали между собой. Обе занимались вопросами электроснабжения шахт, и у каждой из них имелась на сей счет особенная концепция. Они схлестнулись в бесконечном, глубоко аргументированном споре, не забывая шевелить лопатами. Слепко очень хотелось послушать, но подполковник возмущенно сипел над ухом, и пришлось идти дальше. У следующей пары дела обстояли хуже. Чахоточная девушка, кажется, из библиотеки, мучительно отковыривала маленькие кусочки дерна огромной ржавой лопатищей, которую ей и поднять-то едва было по силам. Ее напарница, та самая Вера Сергеевна, бессильно стояла рядом, опираясь на кайло как на костыль. Лицо у нее было серым, глаза и дряблые щеки – мокрыми. Требовать от них ударной работы было бесчеловечно. Впереди, у самого оврага, шумно резвились Грушевский и его девицы.