Сдаёшься?
Шрифт:
Дина. И куда меня повезет неотложная помощь?
Фима, или Фомин. Куда пожелаешь, киска. На север, на запад, на юг, или на восток.
Дина. На север. На запад. На юг. Или на восток.
Фима, или Фомин. Ха-ха, это именно так. Во всех этих частях света, киска, есть шикарные рестораны.
Дина. Вы специалист по ресторанам?
Фима, или Фомин. Я самый крупный специалист по ресторанам, киска. Любой ресторан я узнаю с закрытыми глазами — по запаху, киска, честное пионерское. (Д и н а поворачивается и бежит от него.) Куда же ты, глупышка? Девочка, подожди! (Бежит за нею. Музыка. Это уже вариации на тему пьесы Чайковского «Похороны куклы». Ф и м а, и л и Ф о м и н догоняет Д и н у.)
Фима, или Фомин. Когда ты бежишь, киска, у тебя руки, как у пингвинов — зачатки или атавизм крыльев. Ты очень похожа на бескрылую птичку. Я тоже бескрылая птичка. Ха-ха. Мы с тобой вместе бескрылые птички, киска, честное пионерское.
Дина. Какой длинный-длинный, длинный-длинный-длинный сегодня день…
Фима, или Фомин.
Дина. Вы стоите так, как будто у вас схватило живот.
Фима, или Фомин. Ха-ха, ты можешь смеяться надо мной, киска, сколько хочешь, я разрешаю. Я очень веселый, честное пионерское.
Д и н а садится в машину, маленький рядом с ней.
Кирилл(в зал). И только тут я узнал ее. Нет, вру. Только тут я набрался мужества, чтобы узнать ее. Только тут я понял, до какой степени реально все, что я наблюдаю. Не идеальное видение, не преувеличено или не уменьшено, как в бинокле, в детстве, или в книгах, а спокойно реально, реально в меру, в ту самую золотую меру, которая позволяла другим людям идти по той же улице по своим делам, а не рыдать возле бело-голубой машины навзрыд, видя, как коротышка Фима, или Фомин, садится рядом с ней в машину и каким выглядит из машины красавцем и великаном. Реально в ту самую золотую меру, которая так и не позволила мне заорать на всю улицу: «Караул, убивают!» Реально в ту самую золотую меру, которая, как оказалось, всегда в самые трудные минуты жизни оставляет нас одних, предоставляя нам наше единственное неотъемлемое право — право жить самим. (Ф и м а, и л и Ф о м и н, завел мотор, машина исчезает.) Я наконец отодрался от земли и побежал за машиной по проезжей части улицы, быстро, как только мог. За мной гудели машины, автобусы, кажется, свистел милиционер. Но расстояние между мной и машиной прибывало с жесткой насмешкой геометрической прогрессии — когда я добежал до перекрестка, машина пересекала перекресток через перекресток, потом через два, через три и вдруг — скрылась за поворотом. Когда я добежал до этого поворота, там оказался пустой переулок. По нему не проезжало, в нем не стояло ни одной машины. Я добежал до проспекта, готовый ринуться в многоцветную свору машин за бело-голубой «Волгой», но машины были серыми, красными, зелеными, коричневыми, реже черными, бело-голубых не было. Я вернулся в пустой переулок и по очереди заглянул во все дворы. Машины там не было.
Появляется телефонная будка. О л и м п и я В а л е р и а н о в н а в ночном виде: она босиком, с ярким педикюром, в голубых фланелевых трико, в немыслимой широкой рваной батистовой кофте с жабо, в папильотках из газеты на голове.
Кирилл(изменив голос). Простите за поздний звонок, будьте добры, пригласите к телефону Дину.
Олимпия Валериановна(слегка заплетающимся языком). О, господи! Я давно уже по уши наглоталась снотворного, но увы! все равно не сплю. А Дины нет. И, ради бога, не звоните никогда так поздно, это — увы! — коммунальная квартира! (Вешает трубку. Короткие гудки. И снова появляется другой телефон-автомат.)
Кирилл(снова меняет голос). Попрошу к телефону Дину!
Олимпия Валериановна. Дины нет, и, ради всего святого, не звоните так поздно. Вы ставите на ноги всю квартиру. (Вешает трубку. Короткие гудки. И снова телефон-автомат.)
Кирилл(опять чужим голосом). Мне срочно нужна Ярцева, Дина. Будьте добры!
Олимпия Валериановна. Господь с вами! И вам не стыдно звонить так поздно, а еще пожилой человек как будто!
Кирилл. Мне нужно знать, где она.
Олимпия Валериановна. Вы думаете, она ставит меня в известность, где бывает? Может быть, она зашла с кем-нибудь в ресторацию?
Кирилл(он забывает изменить голос). Какая ресторация?! Сейчас четыре часа ночи! Вы разве не знаете, что все рестораны давно закрыты?!
Олимпия Валериановна. Вот теперь я узнала ваш голос. Вы очень часто звоните Дине. Но только сейчас я все поняла, ведь вы — Кирилл. Так вы уверены, что все ресторации закрыты, а что, разве в городе теперь нет ночных рестораций? Я помню до революции…
Кирилл. Так вы не знаете, куда она ушла и когда вернется?
Олимпия Валериановна. Вы говорите, уже четыре часа? Ха-ха! Действительно, она никогда не приходила так поздно. Самое ужасное, что я не могу волноваться — вы мне разгуляли снотворное, и мне, увы, ха-ха, как-то по-дурацки весело. Вы не волнуйтесь, Кирилл, ха-ха, утром она непременно вернется. Так что, теперь действительно нет ночных рестораций?
Кирилл. Нет!
Олимпия Валериановна. А ка-ба-ре? (К и р и л л вешает трубку. Длинный гудок.)
Кирилл(в зал). Всю ночь я ходил и бегал по городу. Бело-голубая машина, как полагалось по законам идеальных видений, словно провалилась в преисподнюю. Все же я увидел эту машину. Даже два раза. Под утро. Один раз я погнался за ней по шоссе, прицепившись за колбасу к грузовику, но когда я настиг ее возле бензоколонки — машина оказалась едущим в парк такси. В другой раз… (Появляется П р о х о ж и й, К и р и л л к нему подбегает.)
Кирилл(раскланивается). Доброе утро! Мне наконец повезло! Интересно, вы поздно
загуляли или рано проснулись?Прохожий. В чем дело?
Кирилл. А в том, что здесь уже черт знает сколько времени нет ни одной живой души! Пожалуйста, прочтите мне вслух номер вон той машины.
Прохожий. А сам что, ослеп?
Кирилл. Как будто бы нет. Но с этой ночи я больше не верю своим стопроцентно зрячим глазам.
Прохожий. Все ясно, сынок. Перебрал маленько (меняет очки) — ЛИ 53–02.
Кирилл. Вы в этом убеждены? У вас очки в норме? (П р о х о ж и й пожимает плечами и уходит.) Не та… не та… опять не та… (Бежит, музыка «Смерть куклы». Обращается в зал.) Но вот, кажется, было утро или вечер следующего дня или дня через день — я где-то упал в черный липкий сугроб. Сколько минут, часов или дней пробыл я в том черном снегу, я ни тогда, ни потом не мог различить.
Появляется м о л о д о й м и л и ц и о н е р.
Милиционер. Вставайте, гражданин, вы разве не знаете, что на площадях валяться нельзя?
Кирилл(сел). Я ничего не знаю теперь о том, что можно и что нельзя.
Милиционер. Ну что ж. Пройдемте, гражданин. Там мы вам быстро все объясним.
Кирилл. Хорошо. А я с удовольствием вас послушаю.
Уходят. Музыка — вариации на тему пьесы Чайковского «Похороны куклы».
Конец третьего акта
Выходит К и р и л л Я к о в л е в и ч.
Кирилл Яковлевич. Что было дальше? Дальше мы с Диной по-прежнему встречались в аудиториях и коридорах института, бегло здоровались, но уже никогда не бродили вдвоем по городу, хотя в глубине души я все еще ревновал ее к Бойко. Когда в деканат института пришел протокол из милиции, в который молодой старательный милиционер вписал, что я был задержан им валяющимся на площади в нетрезвом виде и доставлен им же в вытрезвитель, где я действительно пробыл весь день или всю ночь, члены комитета, куда меня опять вызвали, были очень строги ко мне и требовали моего исключения из института и из комсомола. Старостин требовал передачи дела в райком. Но Октябрь, напомнив ребятам о моих прежних заслугах, предложил взять меня на поруки комитета, предложение прошло единогласно при одном воздержавшемся. Так я остался в институте и в комсомоле. После того как мы защитили диплом, я остался в аспирантуре, а Дина уехала в город Билимбай. У меня уже давно есть просторная трехкомнатная квартира возле института. Мама осталась в комнате, где мы жили с ней прежде, на другом конце города. Признаюсь, я никогда не навещал ее, с тех пор как переехал. И даже когда она сама выбиралась ко мне, я никак не мог уделять ей больше пяти — семи минут, ведь даже со своими соавторами и аспирантами я не могу, бывает, встретиться месяцами. Когда мама звонила мне по телефону, мы здоровались, а потом молчали в телефонные трубки. Иногда даже до двух или до трех минут. Когда я наконец не выдерживал и вежливо спрашивал, зачем она мне звонила, мама неизменно мне отвечала: «Просто хотела послушать твой голос», и мне приходилось опять тратить время и в тысячный раз объяснять ей, что у меня слишком много работы и что мне не до сантиментов. Что же, в наш стремительный век распадаются семейные связи, это, по-видимому, исторический процесс, и не надо ему мешать. Несколько лет назад мама умерла. Я, конечно, жалею о ней. Она всегда хотела мне добра. Я не был на похоронах, потому что как раз был за границей с докладом на международном симпозиуме… Я ни разу не был и у нее на могиле — если не навещаешь живых, то нелепо навещать мертвых. Но я аккуратно выдаю деньги на перевод кладбищенскому сторожу, который взялся ухаживать за ее могилой. Завтра моя свадьба. Завтра я женюсь в третий раз. Мои студенческие товарищи утверждают, что моя невеста Мария — самая молодая и способная из моих аспиранток — чем-то очень похожа на Дину. Но лично я этого не нахожу. Впрочем, так же они говорили и о других моих двух женах. Если это и так, то это происходит случайно. Во всяком случае, я сам об этом не думаю. Наша свадьба будет в самом модном ресторане города. И Мария будет, конечно, прекрасно одета. И когда мы выйдем из моей машины и швейцар распахнет перед нами роскошную дверь с бронзовой начищенной ручкой, может быть, я снова вспомню множество пыльных и поцарапанных дверей тех подъездов, в которых мы целовались с Диной. Я не знаю, близко или далеко этот город Билимбай, — на карте нашей страны очень большого масштаба я его не нашел. Я не знаю, как она живет, замужем ли, есть ли у нее дети. Может быть, завтра я опять вспомню и бело-голубую машину. С годами я все реже вспоминаю бело-голубую машину и то, как быстро я бежал за нею. Да. Бежал я тогда действительно быстро. Если я что-то и упустил, то, конечно, не здесь. То, как быстро бежал я тогда за машиной, меня всегда успокаивало. Впрочем, вполне вероятно, что ни завтра и уже никогда больше я не вспомню обо всем, что только что вспомнил здесь, перед вами, вспомнил отчетливо и подробно. В первый раз так отчетливо и подробно с тех самых дней апреля, который остался в моей памяти черным. И что же? Ergo? Если попробовать выразиться возвышенно, то Пришла Пора Забыть Воспоминанья. Я не знаю, долго ли со мной пробудет Мария — двум первым женам во мне всегда чего-то недоставало. Наверное, все дело в том, что я слишком много занят. Все свое время я отдаю научной и общественной работе. К вечеру я очень устаю. У меня остается мало времени для дома. По-моему, это хорошо. В молодости любовь занимает слишком много времени. Слишком долго ломаешь голову над пустяками. Позже, к счастью, времени на любовь уходит значительно меньше: только несколько минут ночью. Если от меня когда-нибудь уйдет и Мария, что же, придется самому зеркально начищать с вечера свои ботинки — человек с нечищеными ботинками не может рассчитывать на успех! Так всегда говорила мне мама. И самому крахмалить свои носовые платки. Нет. Вру — все-таки я очень хочу как-нибудь, случайно, увидеть на улице Дину. Конечно, я очень боюсь всего того, что мы теперь можем сказать друг другу. Но — смешно говорить! — иногда я даже надеюсь, что тогда какая-то черная дыра во мне, которая поглощает все сигналы ко мне и обратно, захлопнется наконец…