Чтение онлайн

– Первый раз услышу тост о самоваре! – смеялась Красновская.

– Ау, Антон Петрович, кудесник! – качал головой Фёдор Христофорович.

Дядюшка же привычным жестом поднял обе ладони, прося тишины, и она наступила. Крестьяне, выдвинувшие столы на луг и пировавшие за ними, заметили это и тоже смолкли.

– Друзья! – заговорил Антон Петрович. – Будучи полноценными детьми прогресса и цивилизации, все мы являемся в какой-то степени жрецами культуры и аматёрами различных искусств, ибо чувство прекрасного, вложенное в наши бессмертные души Создателем, требует удовлетворения если не в сотворении произведений искусства, то хотя бы в созерцании этих творений. Созерцая бессмертные шедевры, мы удовлетворяем, так сказать, эстетический голод и одновременно формируем и развиваем свой эстетический вкус, позволяющий нам судить о произведениях искусства, выделяя и превознося бессмертные, оценивая хорошие и отбрасывая дурные. Таким образом эстетическая самостоятельность людей, или, как выразился

бы Николай Иванович, их эстетическая автономия, складываясь воедино, образует, собственно, эстетику всего человечества, эстетику как феномен культуры, которая в свою очередь начинает формировать эстетические вкусы отдельных личностей, замыкая тем самым этот божественный круг. Итак, мы учимся у эстетики, и эстетика учится у нас. Цивилизованный и культурный человек способен отличить полотно мастера от пачкотни дилетанта, стихи гения – от потуг жалкого рифмоплёта, игру подлинного трагика – от вымученных кривляний театрального проходимца. И всё это потому, что нас воспитывала мировая культура на примерах своих лучших представителей. Нас воспитывали Рафаэль и Бах, Шекспир и Пушкин, Кант и Моцарт. И это прекрасно, что мы культурные люди. Но! Есть в этом прекрасном круговороте эстетического воспитания и свои издержки. Любуясь Рафаэлем, мы автоматически ищем других Рафаэлей; слушая Моцарта, мы взыскуем новых Моцартов; читая Канта, мы жаждем неизвестных Кантов. Рафаэль, Моцарт, Кант, Гораций светят нам всю жизнь столь ярко, что подчас затмевают всё остальное, и мы подчас слепнем от сияния этих вечных светил и ищем подобных, не замечая порой поистине чудесного в нашей обыденности и повседневности, которую некоторые столичные снобы привыкли именовать серой. Но не верьте, друзья мои, этим филистерам от искусств, ни на грош не верьте! Человек, по-настоящему понимающий и ценящий красоту “Сикстинской мадонны”, разглядит её и в заброшенной пасеке, а подлинный любитель божественного Моцарта услышит чудесные гармонии и в скрипе невзрачной телеги. И это не шутка и не курьёз, друзья мои! Сегодня, сейчас я собираюсь доказать вам правомерность своего тезиса. Взгляните, друзья! Перед вами посередь стола стоит совсем обычная вещь, к которой мы с детства привыкли. Стоит самовар. Медный круглобокий трудяга, всю свою жизнь честно поящий нас чаем и не требующий взамен никакой награды. Минуют годы, десятилетия, и после неоднократных починок и полудок этого труженика выбросят на свалку, чтобы никто из тех сотен смертных, что грелись теплом его нутра, уж никогда боле не вспомнил бы его. Но эстетическая автономия, о которой я говорил, позволяет нам не только увидеть чудесное, но и показать его другим людям. Так вот, друзья мои, я показываю вам это чудесное. Посмотрите! Перед вами стоит чудесный снаряд, изумительная, так сказать, конструкция, не имеющая европейских аналогов. Как прост и в то же время изыскан он! Сколько скрытого достоинства в этих ножках, кранике, решётке с чайником! Нет, вы только полюбуйтесь этими круглыми боками, этими изгибами и выступами. Сколько прелести в этом снаряде! Как он прост, как гениально прост он! До какой степени надо любить человечество и человека, чтобы создать такое чудо! Вода, угли – и вот уж кипит он, посвистывает, зовёт к столу! Может ли сравниться с ним убогий немецкий чайник на спиртовке? Или английская водогрейка? Нет, не могут! Ибо нет в них , а есть только рассудок. Самовар же наш как будто специально создан для русского человека, для русской души, кочующей по бескрайним российским просторам! Для самого далёкого путешествия сгодится он и никогда не станет лишней обузой; в любом поприще, при любой погоде выручит, обогреет, наполнит сердце надеждой. На снегу, при лютой метели, под проливным дождём, в промозглой ночи при ледяном ветре будет уверенно стоять он на своих медных ногах, гордо подставя свои бока стихии, дымя трубой и набирая тепло, несмотря ни на какой холод, чтобы вскоре победоносно засвистать паром, наперекор, так сказать, бесчеловечной природе, знаменуя своим свистом торжество русского характера. Услышит этот свист сидящий рядом путник и сразу забудет про непогоду, ибо напомнит ему меднобокий свистун о родном доме, об уюте семейном, о родных и близких. Заварит он душистый чай и будет пить, сидя бок о бок с тихо посвистывающим крутобоким другом, хваля и прославляя в душе того безымянного русича из славной породы Кулибиных и Ломоносовых, который впервые смастерил сей замечательный снаряд и тем самым увековечил свою, пусть и безымянную, славу…

Дядюшка вдруг замолчал, лицо его стало сумрачно-торжественным. Он вздохнул и заговорил со страстью, громче прежнего:

– Так неужели нам, детям культуры и просвещения, нам, любителям и поклонникам всяческих искусств, надо непременно ждать метели, чтобы оценить прелесть русского самовара?! Неужели только в условиях дорожного неудобства способны мы понять, что есть на самом деле русский самовар? Неужели, лишь оказавшись в сотне вёрст от родного угла, способны мы по-настоящему насладиться его прелестным свистом, чудными формами, ароматным дымком?! О люди русские! Доколе же нам, уподобившись тому столичному глупцу и краснобаю, склоняться в благоговении пред всякой европейской

безделушкой и в упор не желать замечать наших отечественных пизанских башен? Так посмотрите же пред собой! Вот он стоит перед вами, чудесный снаряд, сотворённый руками и сердцем великого народа, вложившего в него свою душу, как вкладывал он её в собор Василия Блаженного, в Китеж-град, в новгородские фрески! Так давайте же поклонимся ещё одному русскому чуду – народной русской душе, воплощённой в металле, ибо нет на свете души более чистой, широкой и – народной!

Он сложил руки на груди крестом и величественно склонил голову. Все, за исключением молодых и Клюгина, встали и поклонились самовару.

– Да здравствует русский самовар! – провозгласил Антон Петрович, поднимая чашку с чаем, словно бокал с вином.

– Ура! Ура самовару и его певцу – Антону Петровичу Воспенникову! – поднял чашку Красновский.

– Ну, Антоша, я от тебя лет десять ничего подобного не слышала! – качала головой тётушка.

– За самовара-батюшку! – басил дьякон.

– Святую правду сказал, святую правду! – повторял о. Агафон, вытирая выступившие слёзы. – Да и как сказал, Господи! Словно акафист читал!

– Антон Петрович, поздравляю! – Рукавитинов чокнулся своей чашкой с чашкой дядюшки. – Вы просто кладезь талантов!

– За самовар, за самовар, друзья! – не унимался дядюшка, чокаясь со всеми. – Выпьем сей чудный напиток во здравие меднопузого друга!

– За самовар, за самовар! – стали повторять все.

– За самовар! – с улыбкой произнёс Роман, поднимая чашку. Татьяна подняла свою, и они чокнулись.

– Правда, мой дядя – чудо? – спросил её Роман.

– Да, да! Они все чудесные! – восторженно заговорила она, отпив чаю. – Здесь всё такое чудесное, такое доброе! И он. И ты! Муж мой!

Они смотрели в глаза друг другу.

– Антон Петрович! – говорил Красновский. – После твоей тирады я, во-первых, по праву тамады присуждаю твоему тосту первый приз в виде этого чудесного торта, а во-вторых, слагаю с себя венец тамады!

Все засмеялись и зааплодировали, а Антон Петрович поклонился.

– Друзья, а не пора ли нам зажечь свечи? – спросила Красновская.

– И то верно! – встрепенулся дядюшка и крикнул: – Огня! Огня сюда!

Роман, Татьяна, да и многие сидящие за столом только сейчас заметили, что вслед за давно уж закатившимся солнцем спустились тёплые июльские сумерки.

– Неужели вечер? – изумлённо спросила Татьяна. – Так быстро?

– Да, Татьяна Александровна, это вечер! – заметил Рукавитинов, озабоченно глядя на часы. – Ещё час, и стемнеет, а у меня ещё многое не готово…

Он встал.

– Прошу прощения, Татьяна Александровна и Роман Алексеевич, друзья, я должен вас ненадолго покинуть.

– Николай Иванович, куда вы? – забеспокоились все.

– Секрет, секрет! – улыбался Рукавитинов

– А я догадалась! – воскликнула Красновская.

– И я! – сказала тётушка.

– Ну а я и подавно! – засмеялась попадья.

– Небось шутихи пускать? – мямлил Клюгин, громко прихлёбывая чай. – Видали уж не раз…

– Андрей Викторович, помалкивай, брат! – погрозил ему дядюшка. – Сюрприз есть сюрприз!

– Андрей Викторович, вместо того чтобы дезавуировать сюрпризы, помогли бы мне лучше, – Рукавитинов сошёл с террасы на землю, – а то мои помощники в этом деле весьма и весьма беспомощны.

– Ну отчего ж не помочь, – равнодушно хмыкнул Клюгин, с трудом вставая. – Ради такого дня я на всё готов…

– Отлично. Жду вас вон у того дуба.

Клюгин, пошатываясь, отошёл от стола, но вдруг нетвёрдым шагом приблизился к молодым, наклонился и прошептал:

– А самоварчик-то англичане изобрели!

И, усмехнувшись своей желчной, тяжёлой усмешкой, двинулся за Рукавитиновым.

– Он похож на ворона, – произнесла Татьяна, следя за неверными движениями сутулой клюгинской фигуры, – на подраненного ворона.

– Я его люблю, – сказал Роман, – даже больше других.

– Да. Я тоже начинаю его любить… – Она повернулась к Роману.

– Чай, чай, друзья! – гремел дядюшка. – Татьяна Александровна, Адам Ильич! Чай пить надобно горячим!

– Я уж и так отведал, – улыбался Куницын. – Как всё у вас славно!

– Чай пить – не дрова рубить! – смеялся Красновский.

– Чай не пьёшь – откуда силы возьмёшь? – вторила ему тётушка.

– Чай-чаёк хмель-хмелёк выгоняет! – хихикал Фёдор Христофорович, наливая чай в блюдце.

– Чай заварочкой силён! – качала головой попадья.

– Как почаёвничаешь – так и попляшешь! – басил дьякон.

– Не то, не то, друзья! – заговорил Антон Петрович. – Чай пей, да дело разумей!

– Отлично! – Красновский с наслаждением прихлёбывал из чашки.

Меж тем парни в кумачовых рубахах зажгли лампу и два шандала.

– Неужели уж день прошёл? – недоумевала Татьяна.

– Наш первый день. Первый.

– Первый! – повторила она, замерев. – Как это страшно звучит! Страшно и прекрасно!

– У нас с тобой всё будет первым, всё впервые.

– Я знаю, я знаю это. Но это меня и пугает, и радует.

– Меня тоже. Хотя… – он задумался, не отрываясь от её чудесного лица, – я люблю тебя так, что мне всё равно, что будет. Я готов ко всему. Ты понимаешь меня?

– Да. Хоть мне и трудно, но я понимаю, – ответила она.