Роман
Шрифт:
Крестьяне дружно взялись за столы, за лавки и потащили их в стороны.
– Бабы! – не унимался Антон Петрович. – А вам как не стыдно?! Ну коли мужики умом не вышли – вы-то что молчите?! Разве свадьбы так играют?! Вы же православные женщины, лучшие представители слабого пола!
Бабы засмеялись и заговорили что-то наперебой в своё оправдание, но Антон Петрович затряс головой:
– И слушать ничего не желаю! Сейчас же исправить оказию! А то – не переживу позора, уйду со свадьбы в монахи!
На террасе все смеялись.
Крестьяне же зашевелились так дружно, как будто только и ждали призыва Воспенникова: вмиг
Держа в руках своих инструменты, музыканты весело, но в то же время с серьёзной решительностью посмотрели вокруг на обступившую их полукольцом крестьянскую толпу.
Этот момент выжидания был всем хорошо знаком, и подбадривающие крики горохом посыпались на музыкантов:
– Жарь “Барыню”, Яша, не сумлевайся!
– Играйте, ребяты, попотешьте старичков!
– Давай, Ванька, дуй “Камаринскую”!
– Эва, Сенечка, тряхни по коленкам!
– Играй-наворачивай, а мы попляшем!
Музыканты переглянулись, скуластый, коротко стриженный Яшка мотнул головой и растянул меха трёхрядки. Музыканты грянули “Светит месяц”. Эта простая и в то же время до удивительного завораживающая каждого русского мелодия отозвалась в душе Романа почти детской радостью. Сколько раз, выйдя вечером к реке, слышал он эти берущие за сердце переливы гармоники, распускающиеся над полусонной водой незримым русским узором!
И теперь этот узор растянулся вместе с мехами трёхрядки и поплыл, поплыл над лугом, кружась и плавно переливаясь цветами, словно праздничный девичий сарафан.
– Давно бы так! – крикнул Антон Петрович.
Гости подошли и встали с краю террасы, Роман пропустил вперёд Татьяну и встал сзади, осторожно обняв её ладонями за локти.
Татьянины глаза блестели, радостная улыбка светилась на лице. А мелодия лилась, набирая с каждым тактом силу, заставляя баб задорно покачиваться, а мужиков – многообещающе одёргивать рубахи и, плюя на ладони, приглаживать волосы.
Вот одна баба затянула сильным высоким голосом:
Светит месяц, светит ясный! Светит полная луна!И тут же все остальные бабы грянули ей в поддержку громко, сильно и широко:
Приходи, дружок мой милый, Буду ждать я у окна!Никогда ещё Роману не доводилось слышать, как поют все женщины Крутого Яра, и в восторге он обнял и прижал к себе Татьяну
Встречу я дружка милова Да закроюся платком! Ты свети, луна, не ярко, Не увидят нас вдвоём!Из толпы выдвинулась девка в малиновой панёве, с белым платочком в руке и поплыла по лугу, мелко переступая.
Подбоченясь левой рукой, она покачивала повязанной цветастым платком головой в такт песне и умело поводила плечами. Но не успела она пройти и одного круга, как на луг выскочил парень в белой рубахе, подпоясанный шёлковым шнурком, в чёрных
штанах, заправленных в начищенные, приглаженные гармошкой сапоги.Лихо заломив на затылок картуз, он заложил руки за спину и пошёл рядом с девкой, мелко топоча своими сияющими сапогами.
Она же, делая вид, что не замечает парня, плыла по лугу, улыбаясь всем загорелым лицом и помахивая платочком. Вдруг парень, до этого приплясывавший рядом, прыгнул вперёд и, круто развернувшись, загородил девке дорогу, по-петушиному вытянув шею и разведя руки.
Девка испуганно прикрыла рот рукой и, отвернувшись, поплыла прочь, но петушок снова лихо прыгнул и встал у неё на пути.
На этот раз она, пожав плечиком, отведя глаза и сложив руки на груди, поплыла в сторону, всем видом демонстрируя полное равнодушие к парню.
Не скрипи, моя калитка, Как пойдём мы в палисад! Куст сирени нас укроет От чужих бесстыдных глаз!Сквозь крестьянский хор слышались выкрики мужиков, подбадривающие парня:
– Пляши, Вася, не тушуйся!
– Пройдися кочергой!
– Давай валяй, Васька, не спи!
– Мух не ловишь, кучерявый!
– Поддай жару, чёртушко!
В третий раз не дал он ей дороги, и теперь уж она оттаяла, замахала платочком, и они заплясали вместе под пение баб, под свист и выкрики мужиков.
В самый разгар пляски, когда все смотрели на пляшущих, Татьяна повернула к Роману своё сияющее счастливое лицо и потянулась к нему губами.
Они поцеловались.
– Я люблю тебя! – прошептал Роман ей в губы.
– Я жива тобой! – ответили её губы.
А на лугу девка уже неистово кружилась, сарафан её развевался, обнажая крепкие стройные ноги, парень плясал вокруг неё вприсядку.
Вдруг одна баба в толпе махнула платком, выкрикнула что-то и, выбежав вперёд, пустилась в пляс. За ней сразу же выбежал Аким и, уперевшись руками в бока, пошёл выделывать ногами кренделя.
Трое лихих братьев Авдеевых, схватив своих жен за руки, вытянули их на луг и заплясали.
– Пади, пади! – дико закричал Дуролом и, выпрыгнув из толпы, стал выделывать немыслимые коленца, во все стороны размахивая ногами и руками.
– Ну-ка, посторонися! – по-извозчичьи выкрикнул Фаддей Кузьмич и, степенно выйдя, заплясал нешироко, но крепко и ладно; рядом с ним закружилась его жена, продолжавшая громко распевать “Светит месяц”.
– Эх, дорогу, мать честная! – задорно крикнул Степан Парненков и с ватагой мужиков и парней выбежал на луг. Через мгновение на лугу не плясали только музыканты, продолжая изо всей мочи наигрывать всё ту же мелодию, но только быстрей обычного.
Роман смотрел и не верил своим глазам: всё пространство перед домом было занято пляшущим и поющим народом – даже глубокие старики, горбясь, пританцовывали со своими старухами, даже хромой звонарь Вавила приплясывал, лихо хлопая себя по коленкам; плясали: Матвей Костичков по прозвищу Кутерьма; Макар, Тимофей и Иван Егоровы, Парфён Твердохлебов, прозванный Скобелкиным; Сергей, Софья и Агафья Волковы, Екатерина, Василий, Мария и Клавдия Гороховы, по-уличному – Воронята; Алексей, Герасим, Степан, Евдокия Самсоновы, Пётр, Зосима, Настасья Гороховы, по-уличному – Ивановы. Плясали все.