Роман
Шрифт:
Роман высунулся из-за сермяжной спины Горбатого и впереди, в сумятице зелени, изб, бабьих платков, вдруг увидел большие, взвихрённые сухим ветром языки пламени. Пламя было жадным, сильным, оно сразу затмило всё остальное, и Роман уже не помнил, как оказался возле пылающего дома.
Это была изба Степашки Ротатого – не слишком богатого, но и не бедного мужика с многодетной семьёй. Жену его Роман и заметил первой в толче мечущихся вокруг женщин – беременная, невысокая, с длинными, изуродованными работой руками, она кричала истошным голосом, переходящим в плач и причитания, поднимая свои руки и обхватывая
Изба горела со стороны сенного сарая, вплотную стоящего торцом к избе и пылающего, как факел. По-видимому, возгорание сена в сарае и послужило причиной пожара.
Пламя перекидывалось уже и на хлев.
– Свиней, свиней отопритя!!! – истошно кричала Ротатиха, не замечая, что свиньи, корова и телёнок были выпущены и мешались с толпой, которая росла с каждой минутой. Бабы и ребятишки бежали со всех сторон. Имущество Ротатых выносилось из избы и сваливалось прямо в толпу. Мешки с мукой и зерном, самовар, половики, грабли, сундук, тулупы – всё это валялось в пыли на дороге. Две босые бабы, пятясь и браня друг дружку за нерасторопность, стаскивали с крыльца большую деревянную ступу.
Какой-то старик, высадив окошко, передавал из избы плетёные короба, подушки и бутыли, а Сидор Горбатый ловко принимал их и передавал бабам, которые оттаскивали всё это дальше и клали на дорогу.
– Марфуша! Марфуша!!! Марфуша!!! – закричала Ротатиха, оглядываясь по сторонам. – Где Марфуша?! Марфуша!!
– Да вот она! – выкрикнула седая сгорбленная старуха с перепачканными мукой, трясущимися руками.
Марфуша – девочка лет десяти – подбежала к матери и, обняв её, громко заплакала. Другая девочка, поменьше Марфуши, стояла на месте и, прижав грязные кулачки ко рту, непрерывно пищала, словно зверёк, глядя на пожар округлившимися глазками.
А деревянная крыша тем временем занялась уже вся.
Пламя с могучим треском трепетало на ветру, угольки и головешки падали вокруг.
– Ох, Степан-Степан, а и что ж ты нас покинул-то, Степа-а-ан! – заголосила Ротатиха пронзительным голосом. – А и горит-то вся наша справа-то, Степа-а-а-ан!
– О-о-ох, лихо мне, и что ж это и делается! – заголосила в свою очередь сгорбленная старуха, всплеснув руками. – Как же и это теперича-то и жить-то будем!
– Ох, Степа-а-ан, ахти, Степа-а-а-ан! – вопила Ротатиха, обхватив голову и качаясь.
– Ах и что ж таперича нам и делати, а и как же нам, Христе Боже наш, и жить! – голосила старуха.
С крыши сыпались горящие дранки. Одна из них угодила Горбатому на спину, он завертелся, отряхиваясь и с руганью пятясь от окошка.
Дед, сидящий в избе и передающий через окно всякую рухлядь, что-то закричал ему, видимо браня за малодушие.
– Что же ты, старый чёрт, думаешь?! – завопила старуха, семеня к окошку и загораживая лицо от пламени. – Погореть ты решил, окаянный?! Лезь сюды, щас крыша повалится!
Старик что-то кричал из окошка, показывая какие-то тряпки, но старуха подбежала к окну, схватила старика за волосы и, отвернувшись от жаркого пламени, потянула его из окна. Старик вместе с тряпками и чёрным валенком вывалился из окна в
помятые флоксы сломанного палисадника и, поднявшись, хромая, погнался за старухой, размахивая кулаками и глухо выкрикивая:– У, дура чёртова!
Старуха скрылась в толпе, а он, оглянувшись на пылающий дом, перекрестился и, махнув рукой, пошёл через дорогу под ракиты, бурча и плача.
Вдруг толпа расступилась, и к палисаднику выбежал сам Степашка Ротатый, худой высокий мужик с чёрной всклоченной бородой. Выбившаяся из портов рубаха его была мокра от пота, он тяжело дышал, сжимая в руке топор.
За ним стояло несколько мужиков, с которыми он, по-видимому, что-то рубил в лесу и теперь прибежал сюда.
– Стёпушка! Стёпушка!!! – завопила Ротатиха, подбегая к Степану и обхватывая его руками.
– Кормилец наш, сыночек, а и вот как мы тапери-ча и жить-та будем! – Воющая старуха тоже приникла к Ротатому.
Плачущие дети обступили их.
Вдруг Степан с размаху бросил топор и двинулся к пылающей избе. Женщины завопили, повиснув на нём, мужики стали его останавливать, хватая за руки.
– Нет! Нет!! Нет!! – хрипел Ротатый, вырываясь.
Перекошенное лицо его было страшно. В этот момент из толпы выскочил Парамоша Дуролом и, бухнувшись на колени, стал быстро креститься двумя руками, выкрикивая:
– Сбылося! Сбылося! Сбылося! Пожирая – пожирай! Пожирая – пожирай! Пожирая – пожирай!
– Господи-и-и-и! И что ж это всё деется! – завыла какая-то баба.
– Нет! Нет! Не дам!!! – рычал Ротатый, вырываясь.
– Стёпа!! Стёпа!!! – вопила Ротатиха.
– Держи его, сгорит! – кричали мужики, хватая Степана.
– Пожирая – пожирай! Пожирая – пожирай! – выкрикивал, крестясь, Дуролом.
Наконец Степана Ротатого завалили на траву, и он зарыдал, бессильно обняв землю.
– Покатимся и по миру катучим камушком! – выла над ним жена.
– Господи! Ох и Го-о-осподи-и-и! – выла старуха.
Дети плакали.
Роман стоял среди толпы, с неким оцепенением наблюдая за происходящим. Когда он мчался в телеге Горбатого, первый порыв его был помочь, сделать что-то, но, попав в кричащую и суетящуюся толпу, он вдруг замер, словно заговорённый, и спокойно смотрел на огонь и на людей. Одновременно с оцепенением он чувствовал, что помочь им нечем, что он здесь, в их мире, совершенно ни при чём. Они не замечали его, толкали, задевали вещами, кричали, плакали и бранились. “Что со мной? – думал Роман, безучастно глядя по сторонам. – Почему я не могу быть с ними? Что мешает? Ведь я же летел сюда, спешил, я чувствовал причастность. Почему же теперь мне что-то мешает быть с ними, с этим народом? С моим народом”.
Тоска на мгновение овладела Романом. “Всегда, всегда нас с ними будет что-то разделять. Это фатально”.
Часть крыши затрещала и рухнула, подняв языки пламени.
– Господи… а Богородица?! Богородица!!! – пронзительно закричала старуха, всплеснув руками. – Богородицу-то не взяли! Владычицу! Богородицу забыли! Господи, Богородица сгорит!!!
Старуха бросилась было к избе, но та была почти вся охвачена пламенем, нестерпимый жар шёл на толпу.
– Богородицу, Богородицу, нашу спасительницу забыли! Забыли! Ох, что ж это! В горнице осталась! – плакала старуха.