Чтение онлайн

Настоятельница сердечно любила библиотеку и заполняла её полки редкими, дорогими книгами. Дорогими они были не потому, что их обложки украшало золото или серебро, а потому, что эти книги приносили заблудшие странники, философы, врачеватели и учителя, отдавая их в благодарность за ночлег, трапезу и доброе слово. Гаяния помогала многим душам, ровно стольким, сколько насчитывалось у неё книг.

На территории монастыря росли розы, но возле читальни их было особенно много. Гаяния когда-то рассказывала девам красивую, но грустную историю о них.

Однажды римский легионер украл цветок из сада императора Марка Аврелия, чтобы

подарить его прекрасной девушке, живущей в горах. Но когда император во время прогулки пересчитывал цветы в своём саду, одного он не досчитался. По приказу разъярённого Марка Аврелия был найден вор и публично казнён, а девушку, получившую цветок, – предали истязаниям до тех пор, пока она не вернёт подаренное ей сокровище. Ежедневно возлюбленную легионера били плетью, обливали ледяной водой, на её прекрасном юном теле проступили бордовые полосы от раскалённого металла, которым мучили несчастную… Девушка умерла, так и не покорившись воле императора. На том месте, где издевались над ней, вырос цветок – такой же, какой был украден из императорского сада, – затем ещё один, ещё, ещё… И назвали его именем погибшей красавицы – розой, и не требовалось тем цветам ни воды, ни солнца. Позже там, где выросли огромные и колючие, но завораживающие своим ароматом цветы, возвели монастырь Святого Павла.

Игуменья замедлила шаг и присела возле ручья, протекавшего по саду с оливковыми деревьями. Где ручей брал начало, никто не ведал, как и то, куда он впадал. Он вился широкой лентой, наполненный изумрудного цвета водой. Настоятельница склонилась над влагой, протянув к ней руки, и приложила мокрые пальцы к пересохшим устам, чувствуя, как силы снова к ней возвращаются.

– Время идти, – напомнила себе монахиня.

Она завершила утреннюю прогулку, спешно направляясь к монастырю, к своим тридцати пяти ученицам.

В молельном зале как раз собрались почти все послушницы. Их волосы, прежде ниспадавшие на плечи и локти, были скрыты под апостольниками – головными платками, равномерно покрывающими грудь и спину; тонкие девичьи тела тонули в подрясниках, только пальцы белели на длинных тёмных одеждах.

Когда Гаяния вошла, в зале господствовала абсолютная тишина. Девы встали, поприветствовав игуменью, а затем снова присели на скамьи. Служба, которую она правила, напоминала скорее не строгий молебен, а напутственные слова, вселяющие веру в Христа. Утренняя молитва для послушниц служила глотком прохладной воды во время жажды, куском мягкого ароматного хлеба в голод – они всегда слетались на слова Гаянии, как мотыльки на свет, слушая добрый, нежный голос настоятельницы. Игуменья хотела передать им всю мудрость, все видения, которые являлись ей, уберечь от злого рока:

– И сказал мне Господь сегодня: «Пристанет к берегу твоему душа, нуждающаяся в вере и надежде, и ещё больше – в любви. И долгом твоим станет воспитание грешницы – наставь её на путь истинный, дай ей возможность спасти свою душу и прими волю её, вот что бы то ни стало!» И да спросила я у Бога, дающего всё, не просящего ничего взамен: «Хватит ли мне и моим послушницам мудрости, чтобы взрастить зерно веры в заблудшей душе? Хватит ли мне мочи, не сомневаясь, не боясь, принять её в стены монастыря?» И Бог ответил мне: «Не сомневайся, дочь моя, ибо сомнение – это морская волна, смывающая всё на своём пути. Тот, кто сомневается в себе и в ближнем своём, – не сможет получить от Господа ничего».

Настоятельница

опустила глаза и начала тихо молиться: слова её, сказанные в тишине, откликались эхом в стенах молельного зала, разлетались птицей по каждому его уголку и попадали стрелой в сердца послушниц. Девы не знали, кто пристанет к их монастырю и кто нуждается в помощи, но внутри их зрели семена сострадания и скорби, милосердия и любви к ближнему – несомненно, они были готовы помочь страннику, они были готовы идти за ним следом, если понадобится, и идти за Гаянией – если она того попросит.

– Я пришла к Тебе, Господи, такой, какая я есть. Смиренно жду я, а теперь и мои послушницы, дальнейшего Твоего слова. Прошу, направь нас на истинный путь, скажи, что делать дальше, с какой стороны ждать нам ученика или ученицу Твою. Прости нам грехи наши и сомнения, пусть войдёт в нашу жизнь новый человек, и будет домом ему или ей монастырь, и откроет он или она Господа внутри себя. Молимся за человека. Просим Тебя спасти и сохранить жизнь ему. Пусть заблудшая душа будет живой и защищённой от зла, неправды и искушения.

Молитва была окончена. Игуменья первая встала и направилась к выходу из молельного зала, но почти у дверей её руку схватила послушница Мания.

– Матушка, прошу простить меня, но в час утренней молитвы твоей, когда трудилась я во дворе, в ворота кто-то настойчиво стучал. Страх овладел мной, я думала, что это кто-то из императорских гонцов пришёл забирать наши души. Потом я подумала, что это бездомный или заблудившийся философ. Странник этот до сих пор сидит на земле у ворот, никуда не отходит, ничего не просит…

– Впустить в монастырь. Накормить. Если необходимо – дать кров над головой на столько дней, сколько ему необходимо. Господь Всемогущий предупредил меня о душе, которая подойдёт к нашей обители. Отбрось, Мания, все переживания и беспокойства о легионерах, бездомных, ворах – перестань волноваться и не бойся ничего, ведь пока мы в монастыре и с нами Бог – ничего не страшно. Противоречия в твоей душе – враги веры, они не дают получить истинный ответ от Христа.

Дева поклонилась Гаянии и выбежала из зала: чёрная мантия послушницы зашелестела в воздухе и затем скрылась из виду.

Мания открыла ворота монастыря и добрым голосом обратилась к путнику:

– Кем бы ты ни был – добр ты к нам или зол, просим войти, приняв в дар нашу доброту и любовь к тебе, странствующий. Раздели с нами постную пищу сегодня и останься в стенах нашего дома. Всё, что есть у нас, – теперь твоё. Сам Бог привёл тебя к Святому Павлу. С тобой Бог. Входи же.

Странник отозвался. Голос его звучал тонко, словно дрожащая струна арфы.

Рипсимия была хороша собой, казалось, что чудесней девушки в мире не сыскать: на её коже, цвета морской пены, проступал румянец, становясь более розовым от яркого солнечного света и смущения – она ощущала его каждый раз, когда на неё были направлены пристальные мужские взгляды. Полные и алые губы, словно самые сладкие греческие персики, свели бы с ума, наверное, дюжину царей. О такой красоте мечтала любая римлянка, египтянка и даже гречанка, а она, скромная дева, прятала свою девичью фигурку под серой мешковатой одеждой, которая уродовала её, превращая в бродягу или пьяницу – обездоленного и грязного человека.