Рианнон
Шрифт:
— Тут все свои, в общем-то. Кроме Людвига.
«Все свои, кроме… Людвига».
Дудка наползает медленно — но и тащит долго. Догнались, грамотно, по чуть-чуть («а то устанем рано») — в ответ грамотно поднаползло; плющились под потолочные картинки, кто-то хорошо сделал размножение пространств; ручное управление светоформами перелилось в танцы рук — и вскоре танцорки вместо сонорного фона поставили музычку. Кейра передёрнуло, это были хаски: полиритмоидное шелушливое шуршание отшелушивающихся слоёв, сотканных из материй пузыристой гибкости, неистребимой вечности, возвращения в ноль — при бесконечном открытии, отшелушивании…
— Откуда
— Это все сейчас слушают! Ты не любишь?
— Можно не это, можно ещё…
— А, ничего. Сойдёт.
(Действительно: неприятен лишь первый момент, с лезущими ассоциациями — а дальше хаски нагоняют свою, в общем-то, правильную сущность… «Дарёный конь бороды не испортит» — вспомнил Кейр загадочную древнюю поговорку.)
Оба медовых существа, поразив симметрией и синхронностью (определённо, это был коронный номер), угомонились и подсели к зрителю:
— Нас на Целесте заставляли отличаться. Одевали по-разному!
— …но мы переодевались!
— …волосы красили.
— …но мы перекрашивались!
— Ещё у нас шустрик жил — вот он различал нас, чётко.
— Шустрик — это кто?
— Биоформ, управляемый. Тетрапод.
— Симметрично-соосный.
— Хм, ох уж эта биоформия… Некоторые вообще уверены, что вы там на Целесте нэкеток выводили.
— Нэ… что?
— Нэкеты. Кошкодевочки.
— Это… как?..
— Они — что…
— Что они делают?
— Царапаются. И кусаются… Шутка. Обычные девушки — но с ушами и хвостиками.
— Зачем?
— Вот и народ не понял: зачем?.. На самом деле, когда-то были такие времена… — (исторический стих всё не отцеплялся от Кейриса) — Своего рода развилка… Генный путь не прошёл. Я же говорю, Империя строилась на декларациях, приятных большинству. Что человеческая природа неизменна… Что править её нельзя. Что меняться она может лишь медленно, эволюционно. Иначе неизбежны цивилизационные катастрофы. И прочее… Поэтому мы развиваем технику. А люди — такие же, как сотни лет назад. Да нас бы и не было в космосе, если б уткнулись в правки человека…
Его слушали, внимательно. При этом — приятно, нежно — царапались и кусались, видимо, решив освоить лекцию как можно предметней…
— Я поняла-а! Кошки же не везде водятся — а их везде любят…
— Ага, тут нет. А на Целесте были…
— …а люди везде водятся! Ну, там, где есть люди… А где людей нет — так там всё равно ж людей нет…
— Я тоже поняла! Из людей сделали кошек, чтоб везде водились, как люди!
— Ну, да! Их же все любят!
— И картинки собирают… А… они красивые?
— Кошки?
— Нэ…
— …нэкетки!
— Очень красивые. Если по картинкам судить. Их с древних лет уже пытались сделать, может, даже делали.
— Ну вот, всё правильно!
Везде водящиеся кошкодевочки вдвое усилили свои притязания — однако вскоре синхронно и внезапно откатились, утекли, зашушукались — Кей расслышал только «тащит» — «ужасно тащит»; затем недавние нэкетки синхронно взмахнули передними правыми лапами — одна выбросила ноль, другая четыре пальца — и в четыре руки рассредоточились, делая что-то: так, одна переиначила комбик на статику, чтоб картинки не валили с ног — вторая, выбравшись в холл, выжала из синта неразбавленный лимонный сок с отчаянной цитрусовой отдушкой — но употреблять не стала, отнесла в ближний санузел… Вскоре обе вновь подступили к Кейру:
— Мы хотим сказать…
— …вот что.
— Мы честные девушки.
— Мы — девственницы!
— …но обнимать нас можно…
— …и нужно!
— Да вроде мы уж обнимались, так или иначе… — напомнил Кейрис.
— Да! И ещё можно!
— …и нужно!
В доказательство его обняли с обеих сторон — даже что-то нахлынуло, вдвое дудочней — ползающее мерцание жёлто-розовых тонов
слилось с близнецами; это совокупное горячо потащило и обрушило на постель — но сразу же вновь утекло в стороны, собралось сбоку и зашепталось, с неразборчивостью отдельных слов:— …нет, не так же.
— Совершенно не так же.
— …тащит, полностью!
— …а меня-то!!!
— …вот видишь, я права!
— Нет, я права!
— Вы о чём? — недопонял Кейрис.
Ему не объяснили, нахлынули заново, на ходу ногой двинув (умышленно?) по светокомбику, так что он совершенно психоделически ошизел (оставшись медленным) — через минуты инспектор, в четыре руки разоблачённый, оказался на спине, оплетённый медовыми существами, также разоблачёнными, в первую очередь ниже пояса… Что ж, можно и так… Настраиваясь на успешный результат без проникновения (текущий сетап явно обещал успех!), он даже попытался контролировать ситуацию — когда одно из оголённых лон определённо вознамерилось принять в себя его мужское начало. Кейрис самоотверженно попридержал воздвижение:
— Постой-ка. Ты — девственница. Секс-туризм не…
— Это не секс! — горячо возразили ему.
— …и не туризм…
— …не на всю глубину!
— …не нарушая девственности!
— Мы знаем — на сколько можно!
— …покажем!
— Так что это не секс!
…Нет, разумеется, против таких доводов уже не могло быть возражений — аргументы против такого смешны и бессмысленны, даже когда они есть: кто сказал «туризм»? Никакой не туризм. Чистой воды инспекция…
«Что ж… Показывайте, чего и сколько тут можно…»
Инспектор снова ощутил приглашающе-радостное лоно — и чуть-чуть вошёл, ненамного дальше порога; медовое существо прижалось и трепетно задышало — но тут же было срочно заменено на другое такое же, куда снова пришлось входить, осторожно и так же («с нами должно всё происходить одинаково», — объяснило существо, и второе, рядом, подтвердило дыханием); Кейрис воспринимал процесс с немалой взрослой ответственностью, не давая себе увлечься — но там, в острожной глубине, ничего особенного пока не было; он вошёл немножко дальше, терпко и ярко — но почти сразу же вход пришлось переиграть: возможно, на сантиметр глубже (абсолютно безумное ощущение — просто раздвоение времён и пространств!); в следующий заход стало ясно, что никакой плевы нет, яркая сладкая глубина приняла его целиком — и дубликат подтвердил это (конечно, различие было бы немыслимым!) — ну что ж, отлично, таким результатом инспекции пилот-не-поборник-девственности был всецело удовлетворён (нет, ещё не всецело — но полёт пока идёт более чем нормально, на двух юнитах сразу!)…
Пространства дышали и стонали. Светоформы и звуко-вздохи рисовали галлюцинаторную, для закрытых глаз, подкладку мира — горизонты и тектонические слои; где-то в глубинах проходила красная нить оргазма, ещё далёкая, но о ней стоило не слишком думать — всё должно случаться вдвое медленней, медленней, вдвое, вдвое…
…Красная нить, однако, не понимала возвращений во времени, придвигалась и нацеливалась — Кей игнорировал её; но когда, после десятка фрикций, в нарастающем мокром восторге, лоно меняется на такое же, но ещё чуть-чуть менее мокрое, заводящее, ждущее того же, но заново — внезапно обнаруживаешь, что эта расселина, вулканическая полоса — уже совершенно здесь; вроде бы, ещё возможно что-то сделать — но сделать уже ничего нельзя, потому что как раз сейчас же выдернутый на два такта Кейрис оказывается, неумолимо и неизбежно, помещён в новое медовое вещество, в параллельную реальность, всю в пошедших тектонических содроганиях, магматических полях и ярко-красно-медовом неостановленном, необратимом извержении… Нечто рядом звонко, на выдохе, прошептало: